Земля в иллюминаторе (СИ) - Кин Румит - Страница 189

— Ладно, в таком случае я горд собой. Но ведь я могу задать тот же вопрос, который задавал Лива. Почему мертвые? Что нам обещают эти призраки и их песни? Почему золотые вещи заговорили не своим голосом, не языком машин и программ, но языком смерти? Откуда вокруг все эти сонмы страждущих душ? В чем смысл?

Тави открыл рот, чтобы ответить, но сам Хинта продолжал говорить — что-то прорвалось из него.

— Я их вижу. Я их слышу. Раньше это происходило только рядом с Аджелика Рахна и с компасом — теперь это происходит просто так. Раньше это происходило в темных, закрытых пространствах — теперь это происходит под небом, посреди просторов мира. Духи заполняют вселенную. Я видел лицо Дваны почти так же ясно, как ваши лица. Другие не являлись мне с такой ясностью. Но я различаю среди них Ашайту, я чувствую, как он танцует в самих вещах.

— И я его почувствовал, — сказал Ивара. — В больничном лифте. Когда пели робо-каталки.

— Раз наше время кончилось, значит, у нас должен состояться последний разговор — тот, в котором будут подведены все итоги. Так?

— Последний или почти последний. Я проделал в своей жизни огромную исследовательскую работу. На ее финальном этапе ко мне присоединились вы двое, и вместе мы совершили прорыв, равного которому наука до нас не знала. Потом мы с вами добыли запись из памяти омара. Мы слышали слова кежембер и стали свидетелями пробуждения Аджелика Рахна. Та запись содержала в себе абсолютно все, чего добились мои погибшие друзья. И если были еще вещи, которых нам не хватало, то эти вещи открылись сегодня — во время вашего спуска в колумбарий и позже, в речи моего брата. У нас есть самая полная картина. Осталось только свести ее воедино.

— Тогда, позволь, я начну, — попросил Хинта. — Начну с призраков, потому что они рядом здесь и сейчас. И я хочу их понять.

— Конечно.

— Смерть не окончательна. Посмертие материально. Где-то в Акиджайсе работает огромная машина. В ней развиваются эмбрионы тысяч человеческих тел. Души умерших могут переселяться в эти тела. Я не знаю, со сколькими из людей это происходит; складывается впечатление, что стать омаром куда проще, чем стать фавана таграса… Но дело сейчас не в этом. Призраки, души, духи — все, кого я ощущаю вокруг — это то самое, что должно переселяться из старого тела в новое. И этот процесс каким-то образом связан с золотыми вещами. Поэтому, когда золотые вещи пробуждаются, мы начинаем ощущать присутствие мертвых. Так?

— Вот ты сам и ответил на свой вопрос, — сказал Тави. — Даже дополнил те слова, которыми я все это описал в колумбарии. Я представлял себе очень простую и строгую систему. Я думал, что есть человек, и что у этого человека есть одно запасное тело, предназначенное только ему, и что от морального выбора человека зависит судьба его запасного тела. Но в твоих словах я услышал другое. Эмбрионы не индивидуальны. Это звучит более реалистично, потому что даже самая огромная машина не могла бы содержать в себе в виде копий все человечество. Эмбрион обретает индивидуальность, когда освобождается душа. Так получаются и омары, и фавана таграса.

— А твое лицо?

— Соединено с лицом Таливи.

— Вот именно. Все сложнее. Тави, в тебе не одна сущность, а больше.

Тави моргнул.

— В тебе и душа Тави, и душа Таливи. Ты не обычный мальчик, ты был пересотворен словно бы специально для того, чтобы однажды пройти весь путь последних месяцев! Ты думал о нужном, изучал легенды, восхищался героями, хотел бороться, искал справедливости, горел ярче других. А потом ты увидел Ивару — лишь мельком, но с той минуты ты словно бы знал, что нужно делать. С той минуты твоя прежняя жизнь, жизнь изначального Тави, стала разрушаться, исчезать. И вот сейчас ты здесь. Твоей семьи — отца и матери — рядом с тобой нет. Прости, что я это говорю. Но рядом с тобой мы с Иварой, и Аджелика Рахна, и компас, и могущественные люди. Твои слова о том, что ты попадешь в Литтапламп, оказались пророчеством. Твои слова о том, что звездный ветер работает не только между мирами, но и внутри мира, тоже оказались пророчеством, потому что твоя душа проделала этот путь здесь… Машина перерождений дает жизнь, но не занимается просто копированием людей — она иначе побеждает смерть: создает других людей, не случайных, измененных, таких, которые пытаются найти правду, рассказывать правильные истории, совершать благие поступки. Как в барельефах на саркофагах, в одном возрожденном — два образа: душа недавно умершего и душа древнего героя.

— Поэтому о фавана таграса и осталось немало свидетельств, — сказал Ивара. — Почти всегда это были выдающиеся люди — те, кого потом помнили и любили, кем восхищались. И традиция посмертных барельефов, думаю, возникла не сама по себе; изображения на саркофагах отражают природу фавана таграса. В каждом из этих лиц спрятана надежда на воскрешение, на вторую жизнь. И одновременно это надежда на великую праведность умершего, амбиция, что умерший обладал несравненными человеческими достоинствами.

Пока они говорили, Хинта смотрел — на них и на компас, на небо и на траву. Он видел, как призраки играют вокруг, переплетением теней и света ложатся на их лица.

— Я понял, — вдруг произнес он. — Это надежда не на одну вторую жизнь. Это надежда на целый цикл новых жизней. Ведь получается, что если Тави станет героем, то через века он повторится снова и будет соединен с еще одним хорошим человеком или с еще одним невинным ребенком. И так будет происходить раз за разом.

— То есть, возможно, во мне уже больше, — осознал Тави, — больше, чем два?

— Души — это свет вселенной, — напомнил Ивара. — Души связаны с историей, которая началась не в этом мире. Если каждый раз оставлять самое хорошее от каждой души и передавать это дальше, то, в конце концов, возникнут существа, очень похожие на сам Образ. Тави, я думаю, это уже есть в тебе, уже сияет в тебе. Вместе с изначальным Тави и с изначальным Таливи в твоем лице сам Образ: потаенные черты великой прекрасной общности, к которой принадлежат все люди, и Аджелика Рахна вместе с нами.

— А мое лицо похоже на твое, — сказал Тави. — Тогда ты тоже можешь быть фавана таграса.

Хинта несколько опешил от такого поворота. Но он и сам видел это: видел их общность и связь, видел, что призраки не делают различий в своем танце и равно касаются обоих — и мужчины, и мальчика, и не только их лиц, но и рук, и тел, и всего вокруг них.

— Я уже подумал об этом, — сказал Ивара. — Это бы объяснило пропавшие годы моей жизни, объяснило, почему такое количество людей чувствовало, что я умер, почему мой брат так странно присматривался ко мне, и почему в конце, когда он стал терять контроль, он обмолвился о том, что я вернулся из мертвых…

— Да. Поэтому мы с тобой так похожи. Дело не в цвете волос и даже не в чертах лица. Многие люди бывают похожи мелочами. Но мы с тобой похожи этим особым всеобщим светом, который примешался к собственному свету наших душ.

— Это лестно звучит, — скептически ответил Ивара, — но где мое погребение, мое свидетельство о смерти? В какого из героев я преображен? — Он развел руками. — Давайте не будем говорить обо мне как о фавана таграса, потому что этому нет — по крайней мере, пока — доказательств. И вся моя схожесть с Тави, которую замечали столь многие люди, может объясняться иначе. Давайте обсудим другие вещи: по возможности, достроим картину мира.

— Хорошо, — согласился Тави.

— Чего-то я все-таки не понимаю, — сказал Хинта. — Мы говорим, что есть машина, которая обеспечивает переселение душ…

— Нет, — поправил его Ивара. — Переселение душ — закон вселенной, поддерживаемый звездным ветром. Машина лишь поставляет тела, оболочки, дает шанс быстро возродиться людям определенного склада.

— Ладно. Мы сейчас по большей части разобрались с фавана таграса, и я сам ответил на вопрос о том, почему призраки приходят к золотым вещам. Я даже могу понять, почему они приходят к нам с вами — потому что мы теперь причастны. Но каков механизм этого процесса? Почему я вижу их в свете дня — прямо на стеклах, на траве, в ваших лицах? Вы их видите так же?