Мара из Троеречья (СИ) - Gradiva Gala - Страница 123

Запечных жуков Марушка не любила, брезгливо морщась при одном упоминании. Может, потому что не знала звука противнее, чем шуршание колючих лапок непрошеных чернокрылых гостей. А может, потому что хорошо помнила день, когда впервые почувствовала всепоглощающий, леденящий нутро страх. Виной всему были тараканы.

Ей не исполнилось тогда и пяти лет. На дворе трещал мороз, выла за окнами вьюга. В порывах холодного ветра послышались голоса: селяне из Малых Лук прибежали выкуривать знахарку из леса. Потрясали факелами, кричали, что ведьме не место в деревне. Позже Марушка привыкла: подобное повторялось не раз и не два, несмотря на непререкаемый авторитет Федоры и то, что к ней приезжали за лечением из соседних городов и весей. Но то корова у кого плохо доиться начинала, то зелёные кобылки налетали роем и объедали поля, то покрывался чей-то выводок детей коркой парши…

Но тогда, холодным зимним днем, она свернулась калачиком между окном и печкой, и дрожала, что осиновый лист. За стуком зубов не слышала ни речи наставницы, ни возгласов односельчан.

Федора вернулась нескоро — за окном сгустились сумерки, и завертела снежинки метель. Марушка не спешила выползать из укрытия, и старухе пришлось доставать ее, вытягивая за косу. Отругала, что та не подготовила горячего настою из трав, но быстро отошла и даже намазала хлеб брусничным вареньем, которое доставала из подпола только в большие праздники. Вдоволь напившись горячего и растерев розоватым настоем из бархатцев озябшие, побелевшие на морозе ноги, Федора поведала, зачем люди приходили.

С приходом осени зачахла ткачиха Кветка. Из пышной и розовощекой женщины превратилась она в живые мощи. Муж вокруг нее вился, ублажал и так и эдак: и меда разнотравного доставал, и сыра козьего приносил, и ягод спелых, что во рту таяли, но Кветка худела, да так, что скоро остались от нее одни кости, обтянутые серой кожей. Тогда-то и придумала мать ее, что все это ведьмы болотной происки. Позавидовала, мол, старуха красоте Кветкиной — вот и решила мором извести. Подняла Кветкина мать людей, застращала, что Федора лекаркой только прикидывается, а сама молоко у коров ворует и сухоту на детей беззащитных насылает.

Федора не побоялась — как была, так и вышла, только тонкий шерстяной платок на плечи накинула. Кветку селяне мертвым грузом за собой притащили. На санях везли, потому что та уже и на ногах не стояла. Потребовали люди, чтоб ведьма чары темные творить прекращала, заклятие сняла, а потом убралась восвояси.

Гаркнула на них Федора, клюкой замахнулась — попадали факелы в сугробы, разбежалась добрая половина желавших справедливость чинить. Побоялись ведьму прогневать. А та наказала страдалицу в сени занести. Там долго с нею шепталась, о чем — никто не слыхивал. Только вышла Кветка из домика на болоте, хоть все еще худая, как жердина, но на своих двоих и все кувшинчик с настоем травяным в руках крутила, загадочно улыбаясь. За зимние месяцы поправилась — лучше прежнего стала. А по весне мужу шепнула, что долгожданного ребеночка носит. Пир закатили на всю деревню.

— Да не было никакой волшбы, — отмахнулась Федора от воспитанницы. — Головой думать надо! Пусть бы хоть иногда.

Хотела ткачиха ребенка — сил нет, а все никак не получалось. Скучал без сыночка муж ее, тоскливо на чужих деток заглядывался: то качалку им соорудит, то угощает местных ребятишек собранной в лесу грушей-дичкой. Маялась Кветка, все думала, как бы ей понести. И вот донесли до глупой бабы слушок, что надобно тараканов запечных наловить, заговор на первую звезду читать да есть. Жевать, даже если невмоготу, глотать через силу. И, главное, никому не проболтаться до тех самых пор, пока не сработает метод.

Не будь Кветка дурой — обратилась бы к знахарке. Но услышанный способ обещал скоро зачатие, а заодно и подспудное решение остальных проблем: кривые ноги выпрямятся, а плешь, если есть, зарастет густым подшерстком. Вот и начала ткачиха втихую уминать тараканьи брюшки. А затем стремительно худеть. На все расспросы родичей отмахивалась, и к лекарям обращаться не спешила. Федоре только призналась, кто надоумил жуков есть. Соседка шепнула.

Вдовицу Федора на дух не выносила — у той бабка травницей слыла, но как ни старалась внучку к делу знахарскому приобщить, той все недосуг была: то на вечерницы пойдет, то с подружками веночки плести сбежит. Одно выучила назубок: как зелье приворотное готовить. Вот и приторговывала тихонько, как бабки не стало — с того и жила.

— Коли любовь настоящая, — злилась Федора, — то никакие зелья не понадобятся, чтоб ее подогреть! А травы переводить, дабы похоть разбудить — дурное дело! Проще титьки мужику показать, он и пойдет за тобой, как телок за коровой.

Но Кветка приняла на веру совет соседки — как-никак, та в делах сердечных авторитет имела. А стало быть, и с зачатием могла помочь. Вот только не и подумать не могла, что неустроенная вдовица с выводком детишек, давно глаз на мужа Кветкиного положила, да и решила по-тихому соперницу со свету изжить.

Марушка хмурилась, уминая хлеб с вареньем: слушала-слушала Федорин рассказ, да так и не поняла, к чему здесь тараканы? Старуха разозлилась, обозвала в сердцах Марушку необучаемой, но снизошла и пояснила: любой знахарь знает, что запечные жуки воду из тела выводят, ежели их в кашицу перемолоть да растирания сделать. А коли внутрь принимать — и подумать страшно! Вот Кветка и ссохлась. Это хорошо, что хоть и едва живую, но привели страдалицу к Федоре. Еще б пару-тройку дней — и померла бы… А дом знахарки разгневанный люд с землицей бы сравнял.

Марушка поежилась и тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

— Тараканьи брюшки! — подскочила она, как ужаленная. — Добрые люди, — совладала с волнением и, утопая ногами в холодном песке, побежала к скопищу на берегу, — мне нужны ваши жуки! Это очень-очень важное дело!

Девочка остановилась и поклонилась до самой земли, мазнув косой по песку. Мужики непонимающе воззрились на нее.

— Я высушу их, растолку в порошок и сделаю настой, чтоб ребеночка спасти! — затараторила она. — Смилуйтесь, отдайте мне своих тараканов…

— Виданное ли дело, жуками лечить? Дуй, отседова, юродивая…

— Все знают, — девочка вздернула подбородок, — брюшки черных тараканов отечности снимают.

— Так поди и налови себе… — ее грубо оттолкнули и спрятали коробчонку под полу куртки, подальше от чужих глаз. — Таких туточки не водится — из самого княжьего града везли. По золотому за бегуна отвалили, а ей возьми да подари за так!

— Но ведь… Там младенец! Крохотный! — взмолилась Марушка. — Помрет, если не помочь. Горло распухло уже — в любой миг задохнуться может… Неужели не жалко?

— Жалко, — кивнул мужик, спрятавший коробочку. — Но младенцев много, а золотой, который я истратил на бегуна — у меня был всего один. Уразумела?

— Не, ну чего мы как звери? — другой мужик вышел вперед. — Я вот своего готов отдать.

Марушка с надеждой подалась вперед, готовая хоть из единственного тараканьего брюшка сделать спасительную выжимку.

— За золотой и четыре серебрухи. Чтоб ущерб покрыть, — припечатал благодетель.

Мужики закивали, соглашаясь, и принялись наперебой называть свои цены. Три золотых! Два и горсть медяков! Как-то скинул цену до пяти серебрух. Низко и гулко зазвенело у Марушки в ушах. Невидящим взглядом смотрела она на мелькающие лица, на раскрытые рты, пока, наконец, не выдержала и стремглав бросилась бежать.

Упала за пару верст, растянувшись всем телом в песке, и сжала до боли голову — шум утихал, помалу возвращались привычные звуки.

— Ты что здесь делаешь? — окончательно в чувство ее привел голос Роланда.

Сначала девочка подумала, что бредит, что не справилась с навалившимся напряжением и правда сошла с ума, но воин стоял перед ней — живой, уставший и злой. Она удостоверилась в этом, осторожно потрогав голенище его сапога. Затем подняла глаза — в руках он держал ветхий ящик.

— А ты что делаешь? — принюхалась девочка.

Роланд помешкал. Пахло полынью.