Плохие привычки - Горбов Анатолий Анатолиевич - Страница 73

Странность заключалась в том, что на картинке я видел сидящего за столом какой-то кафешки Шлямбура. Он смоктал уже обглоданное донельзя свиное ребрышко и пил светлое пиво. По правую руку от него сидел незнакомый тип лет сорока со сбритыми бровями, а слева — ныне покойный киллер дядя Вова. Чьими же тогда глазами я смотрел? Может, это мои собственные воспоминания? Тогда неудивительно, что они такие мутные — пятница тогда удалась. Почему это воспоминания всплыли именно так — через елки с синестезией?

Еще бо́льшая путаница началась, когда изображение обрело динамику. После слов дяди Вовы «Да, братцы-кролики, тут вам нужен Крашанок» картинка начала смещаться влево, словно тот, чьими глазами смотрел я, повернул голову в сторону, и дядей Вов стало два. Оба они сидели и сосредоточенно жевали. Мне аж поплохело — гражданина Заяца и одного-единственного было многовато для этой многострадальной Земли, а тут целых два.

Когда дяди-киллеры с идеальной точностью членов сборной по синхронному плаванию симультанно хряпнули водки, меня осенило — это не мои воспоминания, а воспоминания пьяного Шлямбура! И его самого видно потому, что напротив висит зеркало! Ну и, соответственно, киллеров поэтому двое — один зеркальный. Просто качество изображения заретушировало любую возможность отличить отраженный мир от настоящего. Вместе с логическим объяснением увиденного пришла мысль — а какого черта я сейчас вообще полез в синестезию?

Ничего мне не угрожало, и, судя по поведению Шлямбура, он весьма заинтересован во мне — так чего же его прямо не расспросить? Сослаться на сотрясение мозга и амнезию да и разузнать покрытые мраком события ночи пятницы?

Как остановить синестезию, я не знал — раньше она заканчивалась сама. Но, чтобы преподать урок давешнему философу-моралисту, задумал оседлать свой дар по полной.

Для начала я решил все-таки кое-что из сегодняшней синестезии вытянуть — хотя бы имя безбрового. Ведь кто-нибудь за этот вечер к нему обращался по имени? Фильм тут же рванулся вперед, персонажи смешно замелькали руками и головами, как при ускоренной перемотке, но вскорости это мельтешение прекратилось, и Шлямбур назвал этого типа Сергеем Алексеевичем.

Меня обрадовали такая услужливость моего дара и предельная простота управления синестезией. На самом деле очень просто искать в тексте нужное слово — любой текстовый редактор это делает на раз! А вот как искать нужное слово в аудиозаписи? Вот где проблема зарылась! А мне такие удобства, значит, отныне доступны. Причем сейчас мне нашли и предъявили имя, которого я не знал. Супер! Интересно, а как такой поиск осуществляется — это уже проснулся во мне недобитый программист.

В азарте экспериментаторской деятельности я возжелал отмотать все действо на начало вечера — но тут меня ждало разочарование. Ибо ничего не произошло, моргнуло разок, и все. Те же рожи, тот же стол… И тут на помощь пришла моя дотошность: я разглядел, что рожи-то те же, но не пьяные! И в мелькнувшем окошке еще сереет вечер, фонари не зажглись! Значит, сработало! Откатило на начало застолья! Скрипит, старая шарманка!..

Похоже, про шарманку я подумал вслух, и теперь Шлепковский смотрел на меня с благоговейным испугом, не успев стереть с лица радостную улыбку от встречи. Мимическое сочетание этих эмоций выглядело столь же ужасно, как сутулая пресмыкающаяся винторогая собака. Сочетание было объяснимо.

Дело в том, что Шлямбур незадолго до этого, устав ждать продолжения беседы и моего возвращения из глубин меня (кстати, ждал он не очень долго — секунд десять), спросил:

— Как там Алина?

А я, значит, глупо улыбаясь в елки, с любовью и гордостью заявил:

— Скрипит, старая шарманка!

Мы еще немного посидели, думая каждый о своем: Шлямбур в легком шоке пытался понять, чего это я так о весьма красивой, далеко не старой и совершенно не скрипучей женщине, а я — про то, какая же мне досталась замечательная и навороченная синестезия! Последнего поколения! С мысленным пультом управления, интуитивно понятным интерфейсом и контекстным поиском, идеально правильно исполняющим команды в стиле «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»!

Философ-моралист был повержен. Наверное, убрался в свою глубокую темную келью разрабатывать очередную пугалку.

А Шлямбур, не дав насладиться триумфом, одним вопросом вбил в меня килограммов двадцать воздуха, заставив закашляться:

— Ну что, когда грабить идем? А то ребята уже заждались…

ГЛАВА 58

Ограбление по-русски

Мы общались со Шлепковским почти час. За это время с помощью синестезии и обычных расспросов (даже на сотрясение мозга ссылаться не стал — пенял исключительно на нетрезвую голову) мне удалось восстановить несколько утерянных, как я раньше думал — навсегда, часов пятницы. Дело, значит, обстояло так.

В ту пятницу в кафе на набережной собралась команда единомышленников из двух человек, а также один приглашенный специалист — киллер дядя Вова, двоюродный дядя Сергея Алексеевича.

Именно туда совершенно случайно я и забрел. Некстати для себя и весьма кстати для присутствующих. Я был принят за Крашанка и на своевольной волне «Шизы» весело подыграл этой ошибке, то ли прикалываясь, то ли действительно мастерски войдя в роль. Троица обсуждала свои насущные проблемы, с которыми я пообещал помочь — с легкостью мистера Хайда, за слова которого придется отвечать доктору Джекилу…

Примерно год назад Сергея Алексеевича посетила христианская мысль отдать кое-кому из малоимущих что-нибудь ненужное, но полезное. Но чтобы отдать что-нибудь ненужное, нужно было сначала что-нибудь ненужное украсть, так как купить таковое на скромную зарплату преподавателя было нереально. Таким образом, изначально вполне христианская идея, сделав значительный крюк и далеко обогнув православное милосердие, обрела статус бандитско-робингудовской и прочно поселилась в голове учителя истории из Новосибирска.

Робингудовской идея была в том смысле, что пострадать должен был какой-нибудь беспринципный богатенький кровопийца, сколотивший свой капиталец далеко не праведными делами и желательно при этом также не являющийся эталоном обаяния.

Сергей Алексеевич, существо худое и тщедушное, но с обостренным чувством справедливости (то ли из-за проблем с желчным пузырем, то ли из-за врожденной истеричности, доставшейся ему от матери, двоюродной сестры киллера дяди Вовы), весьма несдержанно относился к вопросам классового неравноправия и ряду других несправедливостей в этом мире.

Ленинский политический лозунг 1918 года «Грабь награбленное» попался на глаза Сергею Алексеевичу в период кризиса среднего возраста и стал его девизом. Долгих пять лет этот девиз грел ему душу, но из заманчиво справедливой теории в суровую практику жизни воплощаться не спешил. Видимо, ждал подходящего момента.

И дождался. Однажды в размеренной преподавательской жизни наступил невыносимый момент, когда консервативная часть учителя истории уже не могла, а его революционная часть уже не хотела жить старой жизнью. Тогда он уволился из школы и поехал в далекий Ростов-на-Дону к двоюродному дяде Вове, обуреваемый жаждой экспроприаторской деятельности.

Дяде Вове было лестно, что задохлик-племянник наконец-то занялся мужским делом, пусть и с дурацким романтическим налетом. Но ничего — все лишнее и ненужное вскоре облетит, и останется неплохая денежная профессия. А главное — профессия уважаемая.

Он за неделю подобрал племяшу коллектив, состоящий из ранее знакомых или прославленных специалистов. В него входили, вместе с племянником, семь человек: матерый медвежатник, специалист по сигнализации, компьютерщик Шлямбур и три боевика — на всякий случай.

Бандитскому начинанию для полного счастья и успеха не доставало пары составляющих: потенциального пострадавшего и реального организатора — «Человека, видящего проблему», как выразился заслуженный киллер. Как ни пыжился в этой роли Сергей Алексеевич, главарь из него был никакой. Так, автор идеи — а идея эта, скажем прямо, новизной не блистала. Ну, может быть, учитывая опыт командования подростками в школе, получился бы неплохой «бригадир», но не более.