Академия "Алмазное сердце" (СИ) - Фрес Константин - Страница 61

Он властно щелкнул пальцами, и один из уцелевших его двойников внезапно посерел, словно отлитый из свинца. Серыми с голубоватым отливом стали его кожа и одежда, глаза сделались пустыми и похожими на глаза оловянных солдатиков. Змей налетел на него, обвил его тело долгими кольцами, но раздавить не смог, сколько бы ни старался, напрягая тело. Металл больно впивался в его тело. Змей яростно цапнул его за голову, желая откусить, но раздался ужасный скрежет, из-под его зубов посыпались искры, а двойник остался жив.

Корнелиус расхохотался — снова визгливо, истерично, — глядя, как змей тщетно старается, вымещая свою ярость на металлическом болване, и снова защелкал пальцами. Один за другим уцелевшие его воины становились каменными, металлическими, белым мрамором и черным гранитом, закаленной сталью и мягкой медью с розовым отливом. Мало того — они вдруг стремительно начали увеличиваться в размерах, и змей, сжимающий своими кольцами металлическое тело, тщетно пытался удержать этот рост. Всего в несколько мгновений двойники Корнелиуса превратились в Колоссов — огромных, неповоротливых, но мощных и несокрушимых, — и тот, первый, с которым пытался сладить змей, одним ударом откинул его прочь.

Длинное тело покатилось по шахматной крыше, и Гаррет, трансформировавшись обратно в мальчишку, подскочил на ноги, яростно сверкая глазами. Он был весь изранен, истыкан шпагами, его одежда была порвана и исчерчена кровавыми полосами и перепачкана сажей, но это ничуть не умалило его боевой пыл.

— Не забывай, — издеваясь, прокричал он, — твой дар у меня! Весь, до капли!

— Иди со мной, — произнес Корнелиус, величественно протягивая к Гаррету руку, — я милостив и прощу тебе твой проступок. Отдай, — голос Корнелиуса предательски дрогнул, на высокомерном лице промелькнуло умоляющее, просящее выражение, жалкое, унизительное. Корнелиус словно пытался натянуть на себя образ величественный и прекрасный, но тот отчего-то рвался, и в прорехи проглядывала настоящая — ничтожная, — сущность Корнелиуса. — Отдай мне дар, и я сделаю тебя своей правой рукой.

— Никогда! — расхохотался Гаррет, сверкая недобрыми глазами. — Никогда, слышишь ты, лжец и трус?!

— Ты поплатишься за свою дерзость! — взревел Корнелиус, багровея до самых бровей и яростным движением рук отправляя своих каменных истуканов вперед. — Убейте их всех! Затопчите их всех!

Неспешно, неповоротливо двинулись каменные истуканы вперед. При малейшем шевелении с их плеч сыпались каменные и металлические осколки, словно с тысячелетних гор. Красивые каменные узоры, в которые превратились золотая вышивка и кружева, лопались, когда на каменную ткань ложились морщины и складки, огромные каменные и металлические осколки рушились вниз, грозясь зашибить всякого, кто подвернется, и от тяжких шагов истуканов лопались шахматные плиты.

От первого же удара тяжелой пяткой все подскочило — и студенты, едва удержавшись на ногах, и сами каменные исполины, — и шахматный пол разрезала глубокая трещина. Гаррет, в которого был направлен удар, успел увернуться и оттащить в сторону зазевавшегося Джона, второй удар каменной тяжкой ноги пришелся по пустому месту и проделал в каменному полу огромную яму.

Дерек, мгновенно трансформировав техноброню в крылья, взлетев вверх и черной птицей заметался перед лицами истуканов, мешая им высматривать жертвы под своими ногами, но, кажется, от его действий проку было мало. Он был один, а истуканов много.

Демьен подхватил на руки спасенную девушку и удирал вместе с ней, но ноша заставляла его быть не таким проворным и не таким изворотливым. Пару раз ему удалось увернуться, и он даже успел отбежать на удачное расстояние — примерно в пару великанских шагов, — но долго ему было не продержаться, это было ясно как день.

И надо всем этим хохотал, как ненормальный, Корнелиус.

От страха Уна и пошевелиться боялась, и, увидев над собой занесенную каменную ногу, просто замерла, как парализованная. От первого же сотрясения пола она упала, и все происходящее наблюдала полулежа, с изумлением, отказываясь верить в происходящее.

Нога, занесенная над нею, двигалась медленно, Уна успела бы увернуться, но странное оцепенение не отпускало ее. Время словно замерло, и она успела пересчитать все гвоздики на подошве занесенного над ней сапога, и узор, вырезанный в подошве — красивый единорог, вставший на дыбы.

Грохот и звон осколков вдруг стихли, стало оглушительно тихо — так, что в ночной тишине стали слышны песни цикад где-то далеко, — и Уна вдруг сообразила, что истукан на самом деле замер, застыл с нелепо задранной ногой и опустить ее не может.

А в небе над каменными головами носятся, поблескивая сверкающими боками в лунном свете, Небесные Иглы, и по разбитому, искрошенному, покрытому трещинами полу идет Аргент — неторопливо и спокойно, словно великая битва, произошедшая здесь, с высоты полета ему показалась всего лишь забавной шахматной партией.

— Хорошая попытка, — заметил Аргент, останавливаясь возле Уны и подавая ей руку. Он не смотрел на нее, и его спокойствие, его протянутая ладонь испугали ее больше занесенной над нею ноги каменного исполина. Весь его вид — безупречный, опрятный, приглаженный, — словно говорил ей: «А с тобой я разберусь позже». И это угнетало девушку больше, чем перспектива смерти… Наверное оттого, что она не до конца поняла во что они только что ввязались и как это опасно.

Но когда она вложила свои пальцы в ладонь Аргента и ощутила его тепло, осознание всего происходящего навалилось на нее словно горная лавина, сметая и круша ее самообладание и спокойствие, которые на самом деле оказались ничем иным, как шоком. Уна вдруг ощутила, как избито ее тело, как болят натруженные руки и отбитый при падении зад, как трясутся ноги — она попробовала встать и не смогла, ноги ей просто отказали. Уна снова повалилась на пол, прижалась щекой к холодному камню и зажмурилась, чувствуя, как ее накрывают рыдания от ужаса и усталости. Аргент лишь мельком глянул на нее — перепуганную, испачканную в саже как трубочист, в растерзанной пажеской одежде — кажется, на груди от куртки отлетело несколько пуговиц, а шелковые белые туфельки были абсолютно черными и годились только на выброс, — и заступил ее, закрыв полой плаща от взгляда Корнелиуса.

От того, что Аргент обездвижил его воинство, у Корнелиуса случился прямо-таки припадок, он разразился потоком нечленораздельной драни, хрипя и брызжа слюной.

— Я великий некромаг! — орал он, бессильно потрясая кулаками. — Я велик настолько, что Вседверь дает мне все, что я попрошу! Я!..

— За тебя, — веско произнес Аргент, перебив словесный поток Корнелиуса, — всего лишь много заплатили. А величия в тебе нет; не льсти себе и не питай ложных иллюзий. Ты — ничто. А я, — его голос загрохотал от давно сдерживаемого гнева, — великий техномаг. Или что, — Аргент усмехнулся, — ты думал, что я только и гожусь на то, чтобы красивый костюм носить?

Аргент вытянул вперед руку, его пальцы хищно сжались, словно стискивая что-то. В тот же миг наверху жалобно заскрипело, застонало, и один из колоссов вдруг причудливо смялся, изогнулся, словно он был из мягкого теста, а чья-то невидимая рука стиснула его, сплюснула и деформировала, превратив в бесформенный ком.

Второй рукой Аргент указал на другого, каменного колосса, и у того с хрустом оторвалась огромная голова, по груди его с легким каменным перестуком скользнули обломки. Пальцы Аргента, подрагивая от гнева, сжимались, и каменный колосс крошился, разваливался, словно пересохшая на солнце глина.

Руки Аргента дрожали от напряжения, но все каменные и металлические воины Корнелиуса разрушались, разламывались, распадались, как карточные замки, превращаясь в кучи щебня. От напряжения вибрировал каменный пол, и Уна увидела, как прямо перед ее лицом маленький камешек задрожал, подпрыгнул и завис в воздухе, чуть покачиваясь, словно кто-то поднял его на нитке.

Воины Корнелиуса разрушались, но их каменные осколки не достигали земли, Аргент держал всю эту неимоверную каменную и металлическую массу в воздухе, чтобы ненароком не зашибить кого-нибудь.