Чувствуй себя как дома (СИ) - Британ Мария - Страница 58

Дома умеют хранить тайны. Их рты залеплены шторами, закрыты на щеколду и четыре замка.

Люди перешептываются за моей спиной, и только матушка невозмутима. Она в курсе. Мы не обсуждаем Zahnrad, но Воробей сумел объяснить ей что-то важное перед смертью. И она молчит об этом уже одиннадцать лет.

Пролетает очередная рабочая неделя, потертая, как старый журнал, который хранят, чтобы отмахиваться от мух.

Мы с Ди стараемся не вспоминать о том вечере. И изо дня в день ищем, где тикает его сердце, чтобы вытащить батарейки и забыть этот нелепый поцелуй.

В пятницу Ди спотыкается на лестничной площадке и сдирает кожу с колен и локтей, поэтому весь вечер матушка обрабатывает ей раны. А после ужина я провожаю ее на автобусную остановку — она по-прежнему живет в корпусе.

Небо покрывается кляксами туч.

Пересекая улицу, мы натыкаемся на маленькую девочку. Она застыла у обочины и пристально на меня смотрит. На лбу — две родинки-вишенки, держащиеся на тонких прядках русой челки. Девочка мнет ладошки, да так усердно, будто в них нет костей.

— Ты кого-то ждешь? — интересуется Ди.

Та поправляет помятое платьице.

— Вас и жду.

— А зачем тебе мы? Где твои родители?

— Птичка умирает, — едва не плачет девочка. — Спасите ее!

Я опускаюсь на корточки и спрашиваю:

— Где?

— На дороге. Во-о-о-н там. — Она тычет пальчиком куда-то за мое плечо. — Ворон. Он не может взлететь. Ему грустно, потому что его бросила ворона.

Я оглядываюсь. Птицы нигде нет.

— Тебе показалось. Беги домой, скоро начнется дождь, — выдавливаю я, а у самого сердце вот-вот проломит ребра. — Ты же… местная?

— Да.

Невдалеке ухает автобус, и мы прощаемся с девочкой. Она не плачет. Не зовет. Только визжит что есть мочи, как раненная птица, а я считаю шаги, чтобы скрыться за углом.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Больно, как же ей больно расставаться с воображаемым другом!

Что, если она и правда кого-то видит? Что, если у нее тоже воспалилась фантазия? Что, если она скорбит вовсе не о птице?

Ди ныряет в автобус. Помахав ей, я пару минут топчусь на пыльной остановке — гоню паршивые мысли. Крик девочки затихает. Ругая себя за трусость, я иду домой той же дорогой.

Девочки уже нет. Есть только ворон. Мертвый ворон, тонущий в жухлой траве.

А мы… Мы просто его не заметили.

Пролетает четыре дня. Сегодня опять дождь. Небо поет «Дьявольскую трель». Поселок тонет в тумане, точно в кипящем молоке. Скоро, скоро оно убежит — никто его не мешает. Никто не убавляет огонь. Люди на пределе — пенятся, испаряются, сворачиваются.

И вот мы с Ди, мокрые и взлохмаченные, у меня дома. Плотно запираем двери. Сбрасываем ботинки. Радуемся, как дети, что из кухни доносится аромат сырников.

Ди в очередной раз содрала коленки — иногда мне кажется, что она делает это специально, лишь бы… Лишь бы что? Матушка вновь обливает ее перекисью.

— До завтра не уедешь, дороги размыло, — сообщаю я Ди. — Переночуешь у нас. На втором этаже есть комната с телеком и приставкой, тебе понравится. А пока давай-ка поищем, во что тебе переодеться.

Я отвожу Ди к себе и роюсь в шкафах, но — тщетно. У меня нет ничего на нее, худую и мелкую. Ничего, кроме… одежды Торы.

Стопка цветных нарядов лежит на верхней — запретной — полке.

— Выбирай, что хочешь. Но… верни потом, — буркаю я и вылетаю из комнаты.

Во время дождя я люблю сидеть на веранде. Вот и сейчас я здесь. Ночное небо все в трещинах — кто-то тревожит его по ту сторону. Кто-то швыряет в него камни, а оно рыдает и испепеляет нас молниями.

Слева веранда застеклена. Справа — нет. Ремонт в самом разгаре. По стеклу текут капли. Некоторые из них обгоняют друг друга и не соединяются. Некоторые — соединяются и мчатся в два раза быстрее. Теперь они навсегда вместе.

Жаль, что с людьми это не работает. Люди не умеют бежать с одинаковой скоростью.

— Мы найдем ее, — раздается за моей спиной. — Не переживай.

Ди опускается рядом. На ней фиолетовые колготки и платье в горошек. Из всей одежды, что я ей предложил, она выбрала именно эту.

Дура.

Мы молчим, считая изредка проезжающие машины. Серая. Синяя. Черная. Вдруг кто-то из водителей видел Тору? И если да, догадался ли, что в ее жизни что-то пошло не так? Или, наоборот, порадовался, потому что она гуляла с мужем и дочкой?

Нет. Этого не может быть.

Она моя.

— Ты ее любишь?

Я ныряю лицом в ладони и киваю. В конце улицы смеется влюбленная парочка. Счастливые. Им хватило лестницы, чтобы добраться до звезд.

— Забудь ее, — продолжает Ди.

Я резко выпрямляю спину и поворачиваюсь к ней. Вот ниточки-косички. Вот глаза-божьи-коровки. Вот тонкие губы-проволочки. Неужели это она? Девочка-подросток не способна произносить такие слова. Не имеет права.

— О чем ты?

— Если бы Тора любила тебя, она бы не повела себя как типичная шлюха. Ты не достоин ее. Да и вообще, на что ты надеешься? Девять лет от нее ни слуху ни духу!

— Заткнись, — рычу я и вспоминаю поцелуй Ди. Мозг спрятал эту сцену далеко, закопал и проткнул крестом, а она выбралась и теперь хочет закопать меня.

Ди смотрит куда-то вдаль, сквозь машины, сквозь дома, сквозь поселок. В ее глазах больше нет божьих коровок. Они улетели, а на смену им приползи черные жуки с огромными клешнями.

И я вдруг отчетливо понимаю, что от дружбы Торы и Ди остались только странные имена.

— Какой же ты идиот. Иногда люди не здороваются, если плохо знакомы. А иногда не здороваются, если знакомы чересчур хорошо. Это о вас, Захар. Забудь о ней.

— Заткнись!..

Я вскакиваю и несусь в дом. Подальше от черных жуков. Подальше от фиолетовых колготок и от девочки без божьих коровок.

Подальше.

Я запираюсь в спальне и раз десять проверяю замок. Не стучись ко мне. Иди к Лиде. К Пашке. К дьяволу.

Теперь мы знакомы чересчур хорошо.

Я дожидаюсь, когда Ди исчезнет в своей спальне и, надев кофту, выскальзываю из дома.

Дождь прекратился, на улице — темно-темно, как под землей. Раз — и вечер умер. Поселок обезличился. Финал, занавес.

Я бреду к Ворону. Высокому, мускулистому Ворону. Косметологи поработали на славу.

Как и раньше, дом пустует. В нем никто не смеется и не плачет, я бы услышал. И лишь идеально подстриженная трава наталкивает на мысль, что здесь кто-то появляется.

Ночь давит на плечи. Я горблюсь и надеваю капюшон. Вцепляюсь в забор, а он вцепляется в меня, как дворовая собака.

Здравствуй, друг. Это я. Я.

Затерявшийся кирпич.

Я перелезаю через ограду. Мышцы дрожат — слишком давно Лида меня не гоняла. Слишком давно Лида заперлась в своем доме. Иногда я к ней заглядываю, но она не открывает. Так и стоим — по разные стороны, ждем, кто первый сдастся.

Я взбираюсь на холм. Старая земля по-новому стелется под ногами. По-новому дышит дом.

Ворон расправляет крылья, взлетает.

Я одними губами приветствую друга, но он не отвечает. Двери заперты. Окна — тоже. Ступеньки не скрипят. Ворон снова молод. Снова немой.

Тик-так.

— Живой… — шепчу я. — Пожалуйста, впусти меня, друг.

Но Ворон по-прежнему молчит. Дома преданы тем, кто в них живет.

Я обхожу его со всех сторон, а затем замечаю граммофон. На втором этаже, у окна.

Это она. Она! Больше некому.

Мы ведь мечтали сделать ремонт.

И я стучусь. Долго. Нестерпимо долго.

— Тора! Не прячься от меня!..

Внутри раздается шорох. Или… всхлип? Это длится всего миг, но я готов поклясться, что мне не померещилось.

Трясущимися руками я достаю из кармана мелок — к Ворону без мелков нельзя — прислоняю ладонь к стене и обвожу ее. Это единственный способ понять, что здесь творится.

Она не сотрет ее. Не посмеет.

Прими меня, старый мир. Я так по тебе соскучился.