Небо и земля. Том 1 (ЛП) - Хол Блэки - Страница 14

Однажды поплыл по дому мясной дух — наваристый, сытный. Уж как пряталась Ниналини — мол, она ни при чём — а жильцы быстро прознали, из-за чьей двери тянет аппетитными запахами. И Эммалиэ сходила к соседке. Слезно просила: может, та отольет черпачок бульона в долг? А Ниналини не поделилась. Оно и понятно. Наверное, весь дом побывал под дверью и умолял на коленях да не по одному разу.

— Обмениваю на полезности. На лекарства или на свечи. Или на соль, — ответила Ниналини, вперив руки в бока.

Её можно понять, всех страждущих из одной кастрюли не накормишь, но с тех пор между соседками пробежала черная кошка. Эммалиэ бросала холодно "здрасте" и проходила мимо, не задерживаясь возле дворовых сплетниц.

— Ишь, гордая, — кривилась Ниналини. — Знаю я таких, которые нос задирают выше лба. Сама-то ни за что не поделится жратвой, зато зыркает так, будто я сокровище у неё украла. А я ничего не крала, честна как стеклышко. Муж со станции утащил. Под рубахой унес, а ироды черномазые не поймали.

В общем, припекло так, что волком вой. И Айями отважилась. Сказала Эммалиэ, что хочет наведаться в больницу, но, выйдя на улицу, свернула в другую сторону. Нашла по памяти знакомый дом и знакомый подъезд. Наугад постучала, определив сперва, где жилые квартиры, а где — брошенные. Если она ошиблась, то обыщет все этажи, пока не найдет.

Ей повезло. За дверью раздались легкие шаги, и женский голос спросил:

— Кто там?

— Мне нужна Оламирь.

— Зачем приперлась? — поинтересовались грубо, и Айями возрадовалась удаче.

— Это Айями… — прокашлялась она. — Мы учились в школе. И на фабрике работали.

— Что надо?

— Поговорить.

— Полгорода вас, болтунов, на мою голову. Проваливай и не возвращайся.

— Постой! Помоги!

— Нет у меня бесплатной кормежки. Лезете как клопы и о халяве мечтаете. Рассчитываешь остаться чистенькой, а меня охаешь последними словами?

Айями растерялась. Она и не подумала просить о еде.

— Помоги устроиться к даганнам!

За дверью наступила тишина, а на втором этаже скрипнула ступенька. Наверное, соседи прислушиваются и разнюхивают. Ну и пусть! — разозлилась Айями.

— У меня Люнечке и четырех нет… Помоги, — сказала с отчаянием.

Замок щелкнул, и дверь отворилась.

— Проходи, — сказала Оламирь. — Трусы! — выкрикнула в подъездную тишину, и наверху зашуршало и зашелестело, точно тараканы разбегались в разные стороны, прячась.

Дальше прихожей Оламирь не пустила. Вернее, дальше входной двери. И снова Айями поразилась цветущему виду хозяйки квартиры. Коротенький халат с глубоким вырезом, расписанный экзотическими цветами, сеточка на голове удерживает прическу, ногти накрашены ярким лаком… Не сравнить с шершавыми руками Айями в заусенцах и цыпках. И пахло в квартире Оламирь по-женски кокетливо — то ли духами, то ли цветами. Словно и нет войны снаружи, и город не корчится от голодных резей.

— Просить за тебя не стану, — заявила Оламирь. — Хватило с лихвой. Сначала умоляют, в ногах валяются, а потом делают вид, будто незнакомы. Носы воротят, не здороваются и грязью поливают.

Айями, услышав, чудом не съехала по двери, но удержалась на ногах. Последняя надежда пропала.

— Помогать не буду, сама выкручивайся. Но совет дам. Знаешь, как устраиваются на работу? — спросила Оламирь с кривой усмешкой. — Приходят в офицерский клуб, что открыли в школе. Если понравишься какому-нибудь даганну, он замолвит словечко, и тебя воткнут сверх штата.

— А как понравиться?

— Как-как… — пробормотала зло Оламирь. — Помыться, надеть чистое белье… Зубы почистить и губы накрасить. И пойти вечером в клуб. Усекла?… Не пойму, вроде бы и ребенок у тебя есть, значит, о том, что у мужиков между ног имеется — знаешь, а ведёшь себя как малолетка.

Айями слушала, а в голове возникла звенящая пустота. Нарядиться… Надеть туфли на каблуках, достать тюбик помады из шкатулки… И пойти в клуб, то есть в школу, чтобы продаться за возможность трудоустройства… А даганны — огромные как медведи, и от них воняет потом и никотином…

— С солдатами не связывайся. Толку никакого, а болячку с легкостью подхватишь, — продолжила авторитетно Оламирь. — В стае нужно выбирать тех, у кого власть.

— А сколько раз нужно… понравиться? — выдавила Айями.

Оламирь хмыкнула.

— Вечерок отработаешь. Как получит своё — сразу проси о работе. Обычно на том и заканчивается… Если надумаешь, приходи ко мне послезавтра. В клуб приедут свеженькие кадры. Мы для них — экзотика. Амидареек же нельзя заставить. Чуть какое насилие, сразу ложатся живыми трупами. А когда добровольно да по обоюдному согласию — так у даганнов начисто мозги сносит. И учти: с первой получки отдашь мне половину пайка или расплатишься в рассрочку.

Айями бежала домой, втянув голову в плечи. Казалось, на неё смотрят из окон — осуждающе, с презрением. Уши пылали, лицо жгло. Эммалиэ порывалась расспросить о последних новостях, но она отнекивалась. О чем рассказывать, если ходила совсем к другому человеку? Мысли переметнулись к Оламирь. К идеальному овалу лица, к молочной коже, к умело подчеркнутым прелестям. К тому, что Оламирь не бедствует, а в её прихожей светло, пусть и тускловато. Потому что горела лампа, хотя электричества в городе нет.

Дни пронеслись в насущных заботах, а ночи растянулись, став нескончаемыми и бессонными. Айями ворочалась и думала, думала. Микас стал единственным её мужчиной, и они с трепетом и восторгом познавали друг друга. А теперь, чтобы получить работу, нужно обнажиться перед чужаком. Перед врагом. По заказу. Без чувств и желания. Вытерпеть, закрыв глаза. Главное, чтобы не стошнило. И не расплакаться. Нужно, чтобы даганскому офицеру понравилось. А как ему понравиться?

Нет, она не сможет. Уж лучше хику.

Вскочив, Айями подошла к Люнечкиной кроватке и укрыла одеялом разметавшуюся во сне дочку. Ради чего всё это? Ради чего она отказалась от Микаса после получения похоронки? Ради чего появилась на свет Люнечка — хилый и болезненный росток? Дочка в последние дни и на улицу выходила неохотно, и прежней живости не было. Вял цветочек, угасал. На глазах опадали лепестки. Выходит, выиграла Хикаяси, добилась своего.

Айями погладила заострившееся личико крохи и не удержалась, заплакала. Сначала тихо, потом сильнее. Закрыла рот руками, чтобы не разбудить, не напугать.

— Ш-ш-ш, — обняли её. Эммалиэ, прижав к груди, гладила по голове. — Всё у нас получится, правда? — сказала она шепотом, и Айями закивала, хлюпая и шмыгая носом. И пуще разошлась, выпуская слезы. До конца, чтобы насухо. Чтобы не реветь боле.

Наутро Айями спросила:

— Вы согласны на хику вместе со мной и Люней?

И Эммалиэ ответила ровно:

— Да. Как скажешь, так и будет.

Большего Айями и не надо. Человек, чья поддержка важна, поймет и не осудит. И согласится с любым выбором.

7

И Айями решилась. Раздевшись до сорочки, придирчиво изучила себя в зеркале. Худа, ребра выпирают. Груди практически нет. Волосы тусклые, под глазами темные круги, у лица землистый цвет. Еще неделя — и превратится в скелет, на который солдаты побрезгуют взглянуть, не то, что офицеры. Ноги стройные, но скоро станут дистрофичными.

Для внепланового мытья пришлось сходить к речке дважды. Покуда грелась вода, Айями вывалила на кровать содержимое шкатулки и перебирала помадные тюбики, рассохшиеся румяна.

Эммалиэ, заметив приготовления, поняла без слов.

— Милая, ты не обязана. Всегда есть выход…

— Есть, — сказала Айями. — Но не сейчас.

Люнечка, увидев сверкающее богатство, накинулась на побрякушки как сорока.

— Мам, это чё? Ой, а это чё за стучка? — перебирала бусы, серьги, кольца — бижутерию без изысков, из стекла и пластмассы. Откуда бы знать дочке предназначение украшений, если Айями ни разу не наряжалась?

Эммалиэ посуровела. Она тоже приняла решение.

Ведра грелись на печке. Обычно соблюдалась очередность: первой мыли Люнечку, затем той же водой споласкивались женщины. Но сегодня приоритет получила Айями, и Эммалиэ добавила в воду несколько капель розового масла, не успевшего выдохнуться за годы войны. Цветочному аромату надлежало перебить запах дегтярного мыла, как и отвару крапивы, предназначенному для ополаскивания волос.