Смерш
(Год в стане врага) - Мондич Михаил - Страница 29

Майор продолжал нервно размахивать руками. Вдруг он остановился.

— Слушай. Я тебя… убью… если ты… мне не скажешь… правду…

Его слова, падавшие с расстановкой, дышали не пустой угрозой, а — действительным решением сумасшедшего человека.

По моему телу пробежал мороз. Руки задрожали. Я выпустил перо и поднялся со стула… но было уже поздно.

Майор с неожиданной быстротой подскочил к Зое и ребром ладони ударил ее по левому виску.

Зоя комочком свалилась на пол. Пряди рассыпавшихся волос спрятали ее лицо. Рядом валялся окурок…

Майор смотрел на нее безумным взглядом, будто не понимая, в чем дело.

Я подбежал к Зое.

— Дежурный! — крикнул я показавшимся мне вдруг чужим и далеким голосом.

Вбежал дежурный.

Майор как будто очнулся. Он медленно отошел в сторону и, открыв портсигар, стал закуривать…

В коридоре послышались торопливые шаги. Потом прозвучали чьи-то несвязные слова.

Я нагнулся над Зоей, чтоб определить, жива ли она. Она была еще жива, но жизнь оставляла ее…

Я расправил ее волосы. На меня смотрели уже мертвые глаза. В них застыл испуг и что-то еще покорное, робкое…

Я помог дежурному вынести Зою в коридор. Подбежало еще несколько солдат. Вышел из комнаты Черноусов.

— Что случилось, Коля? — спросил он меня.

Я ничего ему не ответил. Как мы ни старались привести Зою в сознание, все было напрасно. Зоя была мертва.

Черноусов взял меня за руку.

— Что с тобой?

Я молчал. Он повел меня к себе в комнату.

— Оставь меня, Ваня!

— Что с тобой, Коля? Ты такой бледный.

Черноусов позвал дежурного и приказал ему отвести старика, бывшего у него на допросе.

— Выпей немного водки.

Я молчал. Мое обостренное восприятие болезненно отзывалось на какие-то неясные звуки и шум. В коридоре продолжали суетиться и кричать.

Все напрасно. Зоя умерла — осмеянная, беззащитная, замученная.

— Выпей, Коля.

Я машинально взял в руки стакан.

— Налей еще…

Черноусов дал мне второй стакан. Мне хотелось пить… пить… пить… до бесконечности, чтобы отогнать от себя эти проклятые загробные звуки и шум, чтобы затмить образ майора-садиста, смотревшего на свою жертву, закуривая папиросу…

На полу, у головы Зои, валялся окурок. Его бросил майор. На этот раз все обошлось без крови. Правда, крови нигде не было, нигде ни одной капельки… Но Зоя умерла, замученная, беззащитная, робкая…

Кто был в состоянии защитить ее. Робкий брат? — Нет! Я? — Нет! Кто же? Кто? Закон! Закон! Закон! Но закона в Советском Союзе нет.

Страшно жить, не имея закона.

Мне почему-то захотелось оградить себя законом… от смершевского кошмара, от произвола, от советского рая.

Какой-то злой демон вселился в мою душу.

— Налей еще, Ваня!

Водка не действовала на меня. Наоборот, мучительное осознание окружающего меня ужаса усиливалось. Оно грозило раздавить меня. Что-то бушевало во мне. Закон! Где же закон? Где он? Мне хотелось кричать.

— Ваня! Где закон?

Черноусов смотрел на меня недоумевающе. Я чувствовал, что говорю глупости и что язык мой заплетается.

— Какой закон?

— Закон! Неужели ты не понимаешь?

Черноусов оглянулся на двери.

— Молчи. Ложись на постель.

— Нет! Глупости! Где закон, скажи? Где закон!

Черноусов молчал. Он налил еще стакан водки и предложил мне.

— Не хочу.

Он сам опрокинул залпом стакан. Налил второй и опрокинул его также.

— …закона нет, Коля!

— Как нет?

— Молчи! — Черноусов говорил шепотом.

— Почему молчать? Ты видел Зою? Видел, какая она была беззащитная?

— Молчи, — Черноусов пригрозил мне кулаком. — Я тебя понимаю. Я, ведь, тоже в душе не плохой человек.

Черноусов что-то путает. Когда-то он хотел меня пристрелить за то, что я… буржуй. Ха-ха-ха!

— Ты, Ваня, не плохой человек… Почему же смотришь на все это равнодушно?

— Брось, Коля, прошу тебя.

— Нет, не брошу…

— Так слушай же. Тебе, кажется, не известно, что по поручению майора Гречина я должен следить за каждым твоим шагом и доносить майору. — Эти слова немного протрезвили меня… Черноусов продолжал смотреть на меня в упор. — Если бы я сказал майору, как ты ведешь себя в некоторых случаях, поверь мне, тебе бы несдобровать. Но я тебе говорю, что в душе я человек не плохой. Ты думаешь, смерть Зои на меня не подействовала? Ты ошибаешься. Я, может быть, мучительнее тебя переживаю… Эх, Коля, что и говорить, не все у нас в Советском Союзе, так хорошо, как говорят по радио. Далеко не все!..

Черноусов замолчал.

К прежней путанице, к надрывающим мне душу переживаниям прибавились новые сомнения.

— Что же ты говорил майору Гречину про меня?

— Поверь мне, ничего такого… А я, ведь, знаю многое. Я читал твои стихи. Брось ты это дело. Какой из тебя поэт? Ну, скажи откровенно, какой из тебя поэт?

Вот оно… Самый главный психологический момент, самый главный. Всю важность этого психологического момента я ощутил до предельной глубины.

— Осторожным всегда надо быть, — продолжал Черноусов. — Поверь мне! Откуда я знаю, не следишь ли ты или кто другой за каждым моим движением? Нельзя поддаваться настроениям, или, как у нас говорят, «телячьим нежностям».

Психологический момент обрисовался еще более ярко…

На недоверии, на боязни друг перед другом покоится сила Советского Союза.

Черноусов прав. Стыдно мне. Именно мне! Ведь я, все же, активный враг Советского Союза. Только благодаря заданию я здесь… Тем более надо быть осторожным. Если бы Черноусов был бесповоротно плохим человеком, я погубил бы себя со своими законами, стихотворениями и прочим…

Преграда между нами, пробитая самим Черноусовым, исчезла.

— Коля, мне жаль тебя. Скажи, как помочь тебе? Хочешь еще стакан водки?

— Нет, не надо.

Вдруг я почувствовал себя менее несчастным. Кровавый круг как будто порвался. Нашелся и между смершевцами понимающий меня человек. Мало того, готов помочь мне и избавить меня от лишних страданий. Такая услуга в моем положении дороже денег, дороже всего на свете… Живу я один, как отшельник, ни с кем не делюсь ни радостями, ни своим горем.

Однако правило революционера гласит, что там, где настоящая работа, нет места чувствам. Кто знает, что имеет в виду Черноусов, пробивая преграды в моей душе.

— Я пойду спать, Ваня. Спасибо тебе…

Черноусов засуетился.

— Ложись у меня.

— Нет, спасибо.

— Коля, о том, что я тебе сказал — никому ни слова. Понимаешь?

— Понимаю.

В коридоре было тихо. Только дежурные молча прохаживались перед дверями следователей.

Куда они унесли Зою? Вот она, настоящая жизнь. Жила девушка, радовалась, что скоро вернется к родителям. Предчувствовала ли она, снилось ли ей когда-нибудь, что погибнет она от руки следователя-садиста в застенках СМЕРША? Она, наверное, никогда и не знала, что в Советском Союзе существует такой СМЕРШ. Похоронят ее где-нибудь в лесу, как собаку… Нарочно не оставят и следа, чтобы не узнали люди…

Проснулся я очень рано, хотя почти не спал всю ночь.

По коридору кто-то бегал, слышались отрывочные фразы.

Я быстро оделся.

— В чем дело? — спросил я младшего лейтенанта Кузякина.

— Новость! Ночью кто-то убил майора Глазунова. Пойдем посмотрим.

— Нет, я не пойду.

Кузякин ушел. Я вернулся к себе. «Собаке — собачья смерть» — подумал я.

Перед моим окном проходил отряд репатриантов. Охранные войска вели их на работу. Охрана с двух сторон, вооружена автоматами. Так не охраняют и немецких военнопленных.

Под Освенцимом крупнейший завод И.-Г. Фарбениндустри. Советы демонтируют завод и отправляют оборудование в СССР. Работы много. Нужны дешевые рабочие руки…

Перемышль.

Я пережил тяжелый душевный кризис, Одно время мне уже казалось, что я сошел с ума. Последствия кризиса ощущаются еще и теперь. По ночам я страдаю галлюцинациями.