Смерш
(Год в стане врага) - Мондич Михаил - Страница 16

Сталин, уничтоживший во имя коммунизма десятки миллионов русских людей, не только совершил преступление. Даже с точки зрения своих интересов он совершил ошибку. Он оттолкнул от коммунизма оставшееся население и, таким образом, отодвинул на неопределенное время достижение цели. Он совершил бесполезные убийства, даже с точки зрения ницшеанского «по ту сторону добра и зла».

Но Сталин никогда этого не поймет. При наличии его возможностей, он в будущем может уничтожить еще сотни миллионов людей за пределами Советского Союза, все так же во имя коммунизма.

Если же я ошибаюсь и принцип «цель оправдывает средства» верен, то тогда не стоит жить. Мир превратится в концлагерь.

Вчера вечером капитан Шапиро разговорился.

— Теперь мы не такие, какими были раньше. Мы научились работать. В годы революции военные трибуналы выносили смертные приговоры очень быстро, поэтому погибло много невинных. Но Чрезвычайные комиссии сделали свое дело: они избавили страну от контрреволюции. В годы НЭП'а кулаки подняли голову. С ними тоже расправились коренным образом. И поделом. Цель была достигнута: страна, очищенная от противников социализма и коммунизма, победоносно пошла вперед. Тем не менее, кое-что было упущено, иначе не было бы дела Тухачевского и сотен ему подобных. Ты знаешь Водопьянова?

Я утвердительно кивнул головой.

— Водопьянов пять лет наблюдал за одним гражданином в Москве. В течение этих лет он узнал все, что нужно было узнать: с кем этот гражданин встречается, куда ездит, в каких местах проводит время и т. д. Только после пятилетней слежки Управление сочло нужным арестовать этого гражданина, но вместе с ним уже и сотни других. Раньше этого гражданина арестовали бы сразу, расстреляли и почили бы на лаврах, тогда как сотни ему подобных притаились бы и ждали удобного случая. Утонченность в методах работы — самое главное. Без нее мы натворили бы много глупостей.

Я внимательно слушал капитана. Признаю, чувствовал себя неважно. Говорил со мной представитель контрразведки «эволюционирующего Советского Союза».

Как жестоко ошибаются русские эмигранты и многие иностранные государства! Если они видят «эволюцию» Советского Союза в том, что там не расстреливают на виду у всех, что там нет тех неслыханных зверств, какие были во времена гражданской войны, — они жестоко ошибаются.

Чекисты научились работать — вот в чем заключается «эволюция» Советского Союза.

— Мы теперь можем позволить людям ходить в церковь, так как чувствуем себя настолько осведомленными и сильными, что в любое время, лишь только действия церкви примут нежелательные для нас формы, можем прекратить ее деятельность. В Мукачеве мне и Водопьянову выпало счастье познакомиться с двумя американскими журналистами. Они, конечно, были журналисты только для отвода глаз. На самом же деле это были самые настоящие шпионы. Шабалин послал меня и Водопьянова в качестве проводников к этим джентльменам. Ну, известное дело, мы показали им только то, что сами хотели, а затем выпили с ними, приставили к ним двух бабенок, и один из наших тем временем проверил все их вещи…

В дверь кто-то постучал. На пороге появилась та самая девушка, которой капитан «заговаривал зубы» на вечере у Черноусова. Заметив меня, она немного смутилась.

— Здравствуй, Зися.

— Я только на минутку к вам…

— Ладно! Присаживайся.

Зися рассеянно прошла по комнате, остановилась у пианино и начала стоя что-то наигрывать.

Я просидел еще минут пять для приличия и начал прощаться. Капитан проводил меня до дверей.

— Нравится тебе? — спросил он полушепотом.

— Хорошенькая.

— Если бы ты знал… — капитан не договорил, да и незачем было договаривать. Я прочел в его глазах все, что он мог мне сказать.

Бедная Зися! Она не знает, что капитан болен.

Управление контрразведки СМЕРШ Четвертого Украинского фронта расквартировано в пяти километрах от Рибника, в небольшом уцелевшем местечке.

Наша оперативная группа переехала из Вадевице несколько дней тому назад. На пути — сплошные развалины, до основания разрушенные деревни и села, разрытые снарядами поля, развалившиеся и сожженные города, взорванные мосты…

Майор Гречин встретил нас дружелюбно, отвел нам квартиры и приказал отдохнуть.

— Здесь, товарищи, уже пахнет Германией. Работы предстоит много.

В местечке, кроме смершевцев, никого нет. Гражданское население было выселено в соседние села.

Вокруг Управления часовые. На дорогах шлагбаумы, кроме своих, в Управление никого не впускают.

В столовой для младшего офицерского состава я встретился с Мефодием. Рядом с ним сидели хмурые смуглые сербы. Они разговаривали на своем языке и поминутно стучали кулаками по столу.

Сотни незнакомых мне офицеров, которых я видел впервые, входили в столовую, молча ели и также молча уходили.

— Это все из вашего отдела, — сказал Мефодий.

— Да, да. Но я их вижу впервые.

— Мне кажется, что у тебя нет и понятия о численности второго отдела… Я в Управлении все время, и у меня о вашем отделе создалось странное представление. Не ты один видишь вот этих офицеров впервые. И я до сих пор не видел. Каждый день приходят все новые люди, пообедают и уходят. Ваш второй отдел что-то грандиозное.

Мефодий, несмотря на хорошее питание, похудел и постарел.

— Ты не болен?

— Нет… Болезнь, Коля, это полбеды. Я, Коля, заболел душою, а от этой болезни вылечит меня только могила.

Покинув столовую, мы долго шли молча.

— У меня совесть нечиста, — заговорил вдруг Мефодий. — Я часто присутствую в качестве третьего лица в военном трибунале и осуждаю на смерть людей… Если бы ты знал, как гадко происходит все это. Прокурор прочитает обвинение и предложит высшую меру наказания — расстрел. Наша тройка утвердит предложенное наказание — и человека уводят на расстрел. Потом прокурор прочитает следующее обвинение… Коля, если бы ты видел этих осужденных. У меня сердце надрывается, а судьи зевают от монотонной речи прокурора. Тут, Коля, не только похудеешь и постареешь. Тут, чего доброго, сам покончишь самоубийством. Впрочем, заходи когда-нибудь к нам. Я тебе уступлю свое место в воентрибунале.

— Что ты? Опомнись!

— Не хочешь замарать свою совесть? — и Мефодий дико захохотал. Я посмотрел на него пристально. В его расширенных зрачках было что-то безумное, отталкивающее и одновременно вызывающее глубокое сострадание.

В тот же день, в три часа после обеда, майор Гречин послал меня к Гале в Четвертый отдел.

— Там у нее какой-то поляк, с которым она не может договориться.

Сержант Суворов, начальник тюремного караула, указал мне ее комнату.

Я постучал в дверь. Никакого ответа.

Я постучал сильнее.

— Войдите.

Галя лежала на маленькой койке в углу комнаты. Протерев глаза, она улыбнулась.

— Где же вы все время пропадали? — спросила она, застегивая гимнастерку.

— Работал в Вадевице.

— С капитаном Шапиро?

— Да.

— Воображаю, — сплошная охота на красивых полячек!

— Было и это.

— Эх, вы, мужчины! Своих русских девушек в Управлении хоть отбавляй! Так нет, вам подавай полячек, чешек, венгерок, немок и всяких…

— Только прошу вас, Галя, не ругайтесь. Это не идет вам.

— Разве? А я думала, что мне все разрешается. Чудак вы! В нашем деле нельзя быть разборчивым. Будете ли вы ругаться или нет, — это вам не поможет. Вы — чекист. Я когда-то ужасно ненавидела чекистов… Глупости! Что я хотела сказать? Да! Если вам не нравится моя матерщина, постараюсь избегать ее.

— Спасибо вам.

— Кажется, пора за дело. Вот упрямый поляк мне достался!

Галя вышла в коридор и приказала Суворову привести поляка.

Я окинул взглядом комнату Гали. Между окном и дверью письменный стол. Вокруг него три стула. В углу маленькая койка. Печка. Деревянный потолок, грязные стены. На столе электрическая лампочка, папка с бумагами. Вот, кажется и все.