Штрафники. Люди в кирасах
(Сборник) - Колбасов Н. - Страница 86

— А откуда тебе все известно? — спросил Алексей.

— Люди рассказывали, когда я в нелегальном госпитале лежал у профессора Мещанинова. Там у меня много знакомых было. Я же сам харьковский.

— Интересно, ты бы сказал об этом следователю? — вдруг без всякой связи с предыдущим спросил Валентин.

— Непременно, — решительно ответил Алексей. — Я бы сказал, — промолвил он снова после раздумья.

— А я подожду. Я ему свою проверку устрою, — сказал Валентин и поднялся.

Они вышли во двор.

Человек, о котором они говорили, носил странную фамилию — Беда. Выдавал он себя за артиста (потому и кличку получил такую). Только Валентин знал, что был он обыкновенным администратором одного из харьковских театров. Круглое, холеное лицо, пушистые усы, за которыми он старательно ухаживал, мягкие манеры и предупредительная улыбочка делали его заметной фигурой в лагере. Для своих тридцати лет он был несколько полноват, но весьма подвижен. Он никогда не употреблял бранных слов, избегал говорить «ты», особенно людям малознакомым, и, пожалуй, относился к той немногочисленной группе лагерников, для которых заключение было далеко не худшим поворотом судьбы.

Бухаров, зная в общих чертах прошлое Беды, ненавидел его, иногда он не мог удержаться, чтобы не подкусить Артиста. Но это никогда не выводило Беду из обычного равновесия, на что, впрочем, были свои причины.

Когда началась война, Беда разделил судьбу многих молодых людей: он был мобилизован, немножко воевал, попал в окружение, потом пробрался в Харьков и занялся «коммерцией». Жилось ему неплохо: через его руки проходило немало ценностей, оставлявших в его кармане тысячи марок и рублей. И возможно, что он еще долго не задумывался бы над своей судьбой, если бы не одна история.

Черт его попутал напечатать в националистическом листке заметку, в которой он восторгался новым «порядком», разрешившим «свободное предпринимательство». Едва появилась злополучная заметка, Беда чуть ли не в тот же день обнаружил у себя в кармане экземпляр этой газеты с размашистой надписью на его восторженном отклике красным карандашом: «сука».

Пришел он тогда домой немножко под мухой и сколько не пытался, никак не мог вспомнить, как эта газета попала к нему в карман. Но намек был настолько красноречив, что Тимофей не стал дожидаться еще одного предупреждения. Он ликвидировал свое «дело», превратил марки и рубли в металл, часть его припрятал, малую толику захватил на всякий случай с собой и, воспользовавшись тем, что наши войска ненадолго захватили Харьков, скрылся.

Документы Беды были в полном порядке. На допросе он рассказал сущую правду, покаялся в спекуляции, но «забыл» упомянуть только о своей корреспондентской деятельности.

В лагере Беда со всеми держался просто, чуть-чуть подчеркивал свое родство с музами. По особо острым вопросам не дебатировал, но, не стесняясь, ругал немцев. В лагере упорно поговаривали, что Артист — человек темный и якобы даже «постукивает».

Единственным развлечением Тимофея, если не считать смакования театральных историй, были карты. Эта игра лагерными порядками категорически запрещалась. Но запреты ловко обходили: поймать игроков, если бы даже начальство и захотело, было трудно.

Расчет обычно шел на деньги и хлеб. Пайка хлеба, взвешенная с точностью до миллиграмма, с микроскопическим довеском, прикреплявшимся к ней тоненькими лучинками, была самым дорогим «товаром». Такой кусок хлеба всегда можно было продать или купить, ибо всегда находились люди, нуждавшиеся в нем. А человек, имевший две-три лишних пайки, считался богачом.

Нескольким игрокам, и прежде всего Беде, очень «везло». С карманами, полными денег, ловкие картежники никогда не голодали, всегда имели табак, сахар и даже масло.

Хотя игра и велась со всеми возможными предосторожностями, о ней было известно почти всем, в том числе и подполковнику Турову. Знал, но почему-то молчал.

Возможно, что так продолжалось бы и дальше, если бы Беда не увлекся. В числе его многочисленных должников оказался старший лейтенант Николай Анохин. Это был невысокий, тщедушный и болезненный человек. Попав еще в сорок первом в окружение, а потом в плен, он несколько месяцев скитался по немецким лагерям, пока не удалось бежать. Еще несколько месяцев, голодный и оборванный, Анохин добирался к своим. Перейдя наконец с превеликим трудом линию фронта, он оказался в лагере. Теперь ему предъявили обвинение в измене и сотрудничестве с врагом.

Мамонин, который вел его дело, был почему-то убежден, что Анохин отпущен из лагеря после соответствующей обработки немецкой разведкой. Доказать обратное Анохин не мог и с тревогой ждал суда, которым его запугивал Мамонин. Не отличавшийся здоровьем и раньше, в немецких лагерях он заболел язвой желудка и страшно мучился. Лагерная баланда, известно, пища не диетическая, и он поигрывал в карты, иногда прикупая на выигрыш масла или сахару. Вначале это ему как-то удавалось.

Но однажды, сев играть против Беды, он проиграл рублей пятьсот и потом никак не мог рассчитаться. Полоса везения кончилась. Как-то Беда напомнил Анохину о долге. Тот вспылил и грубо выругался. Тимофей, как обычно, спокойна заметил:

— Каждый уважающий себя человек карточный долг считает долгом чести. Это было, между прочим, первой заповедью старых русских офицеров.

— Да пошел ты со своими офицерами и долгом чести! Нашел, где вспоминать. Что я тебе отдам, если у меня нет лишнего куска. Не могу же я сидеть на одной баланде! — ответил Анохин, и горестные складки очертили его рот.

— Меня это не касается. Проиграли — отдайте. Если вам не везет, не садитесь. Вы не найдете секрета трех карт, как Герман в «Пиковой даме».

— А ты, подлец, нашел секрет? Тебе везет? Ты — шулер, поэтому тебе и везет.

Беда побагровел, но тона не повысил.

— Я не оскорблял вас, Анохин. Я только напомнил, что сделали бы и вы на моем месте. А насчет шулера и подлеца мы еще посмотрим. Я не позволю, чтобы всякий предатель меня безнаказанно оскорблял…

— Это я предатель? — вскричал Анохин, и губы его задрожали. — А ты, вшивый аристократ, откуда такой выискался? Ты, морда, не предатель? Ты честно защищал родину в немецком тылу? Да? — и Анохин размахнулся, чтобы ударить Беду. Его схватили ребята, а Тимофей, поняв, что дело принимает нежелательный оборот, отступил и торопливо заговорил:

— Ладно, ладно. Мы тут все по одному делу. Разберутся, кому надо.

— Нет, подожди, Артист! — рванулся из рук Анохин. — Разберемся сами. Ребята! — обратился он к окружающим. — Это я — предатель! Похож? Я бежал из лагерей… Я рвался к своим, а эта толстая морда… — Анохин кричал, захлебываясь от обиды, душившей его. Он тянул свои костлявые, бледные руки, стремясь вцепиться в горло Тимофея. Алексей, стоявший неподалеку, уже шагнул к Беде и сжал кулаки, как вдруг его оттолкнул Туров. Он стремительно вошел в круг и крикнул:

— Тихо! Что тут происходит?

Все расступились, только Анохин еще стоял в кругу. Нетрудно было заметить, как жалко морщились его бледные губы, от обиды и внутренней боли блестели мокрые глаза.

— Опять карты? — спросил Туров, окинув взглядом Анохина и Беду, стоявшего в стороне. — Мне известно, Беда, что вы играете, и многие должны вам довольно крупные суммы. Я смотрел на это сквозь пальцы. Теперь, когда игра стала средством унижения человека, молчать не буду. Пусть этим займется начальник лагеря.

Беда оглянулся, ища поддержки у окружающих. Все молчали.

— Товарищ подполковник, — вкрадчиво заговорил он. — Все это, конечно, очень прискорбно. Действительно, мы поигрывали в картишки, но мы не хотели подводить вас, и играли только ради развлечения. Уверяю вас: мы все уладим сами. Тут ничего серьезного не произошло. Я готов извиниться сейчас же перед Анохиным. Пожалуйста, — он сделал движение, словно хотел войти в круг.

Анохин, пораженный таким оборотом дела, минуту смотрел ошалело на Беду, потом заморгал глазами, бросился из круга и с ненавистью выкрикнул: