Ход кротом (СИ) - Бобров Михаил Григорьевич - Страница 162

Сам Корабельщик сказал!

Ничего, краснопузые. Взорвали-таки вашего идола, и на вас найдется управа. Над высокими горами ревет плотный строй из восьми тяжелых кораблей. Почти семьдесят пулеметов. Сунься, кому охота. Дюжину вашу — и то на одного укоротили. Четыре больших «Стирлинга» за одномоторный «Сухарь» не особо выгодный размен. Только затеяно все не ради банального размена.

— … Много самолетов курсом на Брно! Поднимайте всех, всех поднимайте!

Курва мать, заметили-таки ударную группу «Нормандии»! Асы нарочно подходили на малой высоте, громадным крюком с юга, через большевицкую территорию, но даже это не помогло, кто-то заметил и донес.

— Один-восемь-пять-четыре! Повторяю: один-восемь-пять-четыре! Отвечайте или будете сбиты.

— Ра квия… Как правильно ответить?

— Si, sinjore! Uno — uno — quatro — sexta!

— Код принят, принят код, вычеркиваю…

Напряженное молчание. Чей это голос? Итальянец и русский. Патруль Фиуме? Они, получается, налет сорвали… Подслушанный код уже не поможет, он одноразовый. «Вычеркиваю» — значит, радист красных переходит на следующую строчку таблицы. Если Дюжина сейчас выйдет из боя, вернется на защиту базы, то все зря. Конечно, «Стирлинги» что-то разбомбят, но главное не в том…

Ночь. Луна. Пот из подшлемника.

Тянутся, тянутся секунды, ревут моторы, где-то вокруг нарезает спирали невидимая смерть, выверяет прицел Восьмерка, Четвертый дергает рычаг перезарядки, командир Дюжины тоже дожидается ответа с базы, и радист на лучшем в Свободной Польше пеленгаторе вслушивается в слабый голос, потусторонний, словно песок в отмеряющих жизнь часах.

— … Двенадцатый, замены вам не будет. Здесь до сорока ночников, «желтомордые!» Мы успели поднять второй состав, третий уже взлетать не может, полоса разбита, самолеты горят на стоянках. Приказ прежний, прежний, выполняйте… Держитесь, хлопцы!

Вот зачем все придумано. Дюжина она конечно Дюжина, но не боялось рыцарство хитрых казаков Хмеля, и сейчас не побоится. Польша, Испания да Франция, а больше рыцарского духа ни в ком не осталось. За вашу и нашу свободу! Заявлена цель Брно, а поведем над горами далеко в противоположную сторону, чуть не до Львова. Тем временем «Нормандия» ваше гнездышко за бочок и припечет.

-… Ну, пошли…

Что-то знакомое мелькнуло в шелестящем голосе, но что, никто сообразить не успел, потому что проклятые твари появились отовсюду разом, и снова турели попросту не успевали за большевицкими монопланами, за комками ночного неба с пороховыми ускорителями.

Дальше в памяти кусками: трассер алый, трассер белый, зеленая вспышка — попали в кого-то. У немцев принят золотой, у венгров синий — говорят, в честь синей гусарской формы. У всех прочих трассеры красный с белым, потому как самые дешевые составы. Да и не воюют нормальные пилоты ночью, нет смысла возиться с опознанием по трассам…

Рванул сосед прямо с бомбами, два истребителя по темноте столкнулись, кто-то внизу зацепил склон и теперь пламенным бичом бороздит сосновый бор. Левому ведомому снаряд в кабину, сзади разорвало еще истребитель; а вот сосед по строю, нижний стрелок поливает огнем своих. То ли сослепу, то ли спятил во вспышках цветного ужаса.

Нижний стрелок? Но трассер зеленый!

А нету, оказывается, больше нижней турели у соседнего борта. Незамеченный в свалке ночного боя враг лихо спикировал, выровнялся буквально над головами овечек, и пристроился под брюхом четырехмоторника. Такое на воздушных праздниках проделывают мастера из мастеров, и то днем. Этот же в ночном бою, с первой попытки, над незнакомыми горами. Да стоит, как привязанный, и возмущения воздуха от пяти моторов по тысяче сил — безразличны! Словно бы он самый воздух видит.

Словно и правда — нечеловек?

Свои по нему стрелять боятся, чтобы не задеть «Стирлинг». Большевик же снес эту самую турель, потом два мотора ближнему, потом еще нижнюю турель правому в тройке, и виден лишь в отблесках собственных выстрелов. Номер на хвосте в ночи не разобрать, но к чему он? Раз вы, большевички, людьми быть не желаете, так и не надо. «Сорок шестой» чуть снизу подошел, сам едва не надевшись на сосны, и прошил краснюка трассой; правда, и «Стирлинг» над краснюком получил немного в брюхо, но он и без того уже дымился.

Горит!

Уже не горит, уже куски падают, и ударная волна во все стороны, и снова ни до чего, самим бы в не уйти в «сухой лист», в плоский штопор, а близко тут горы, несутся черными полосами…

Выровнялись!

Точно на «сорок шестого» пикирует сверху темная молния, строчка выхлопов по ночной черноте, крест лунных бликов на спинке фюзеляжа да по крыльям, но нет почему-то зеленых трассеров. Патроны вышли? Пулеметы заело?

— Уворачивайся! Беги, Стефан, беги!

В ответ из наушников хрипло: «курва мать!» А потом рокот, как водопад — и снова огненный шар. Нет больше Стефана.

Таран?

Да что они, в самом деле, как с цепи сорвались?

Самолет остановиться в небе не может. Позиция для открытия огня — коротенький отрезок прямого полета, чтобы прицел не болтало. На этой позиции истребитель только и можно поймать. При свете без шансов, Дюжина расстреляет со снайперских дистанций, там не одна Восьмерка умеет быстро считать упреждение, там все хороши. Мало того, командирская машина Дюжины вместо тяжелых пулеметов несет мощное радио, немецкую оптику, и радар опытного завода. Командир видит поле, выбирает время и способ удара, вот потому-то за полтора года войны Дюжина не промахивалась.

Ночью все преимущества хорошего обзора пропадают. В собачьей свалке и радар не отличает своих, и потери больше от столкновений, чем от пуль. Нормальные пилоты близко не лезут, стреляют издали, больше полагаются на удачу. Кого-то сожгут, кто-то подвернется под ответную трассу. Не остановят «коробку», так пощипают. Обычная война в небе.

Нормальные не полезут, а здесь пилоты с ночным налетом большим, чем у многих налет общий. Пилоты, долгим обучением превращенные в часть машины, уверенные в ней и себе абсолютно.

А после визита в сельскую школу еще и пьяные от ненависти до белых глаз. Каждый «Стирлинг» может выгрузить на цель три тонны белого фосфора. «Если пропустите их, видели, что будет»…

Много-много семь секунд, и вспухают огненные шары, позади, впереди. Разматывается огненный след за падающим истребителем — все же девяносто шесть пулеметов не шутка… Пока их было девяность шесть!

И вдруг тишина и пустота в небе, только икает и булькает простреленным легким штурман. Механик пусть поможет, стрелкам не отвлекаться. Наверняка новую атаку готовят?

Или все же отбились?

В наушниках шелестящий голос, все равно, что нежить над погостом:

— … Юзеф?

— Ва… Васька?

— …Вот оно, значит, как повернулось…

— Перед вылетом читал сводку. Там командир Дюжины — Василий Иванович Баклаков. Но ты же Василий Ильич!

— Ошибка в бумагах. Издавна тянется, Семен ошибся, когда записывал. Ну да он танкист, голова броневая, ему можно. Ты как здесь оказался?

— Я русский знаю, вот и сижу на рации. А ты как в командиры Дюжины пролез?

— Тогда, в селе, помнишь?

— Не напоминай…

— Убежал и ноги отморозил. Здоровому пилоту я ни с какой стороны не равен, вот и приходится мне думать наперед. На три корпуса мысленно лететь впереди самолета. Всю тактику вертеть хоть на секунду, но раньше. С этой привычкой в командиры и вышел. Я, когда твою фамилию в сводке увидел, тоже не сразу поверил. Поверил, когда ты Стефану твоему кричал: «Беги!» Точно, как мне тогда, помнишь?

— Так не врут репортеры, что у русских безногие воюют, безрукие стреляют, а безголовые в Совнаркоме заседают?

— Про безруких не знаю.

— А остальное, значит, правда… Васька, переходи к нам! Уж если ты в Дюжине первый.

— Двенадцатый. Позывной командира всегда Двенадцатый.

— То ниц не страшно. Знайдем тебе място. У нас пилотов уважают сильно. У меня в Кракове квартира восемь комнат! Приемы, танцевать можно! У тебя, наверное, тоже, в Москве?