Ход кротом (СИ) - Бобров Михаил Григорьевич - Страница 159

В Брно выгрузились. Пока техники свинчивали, заправляли и проверяли самолеты, всех пилотов Дюжины — с дублерами и запасными — собрали в штабном контейнере и молодой комполка, здоровяк Сашка Голованов, непривычно хмуря лицо, проворчал: «Надо вам, товарищи, кое-что показать».

Что ж, надо — посмотрим. Учиться на показе Дюжина умела. В Москве им читали лекции профессора с примерами на больших моделях. Технику пилотирования шлифовали на моделях, летающих прямо в аэродинамической трубе: поверх трубы наматывали спиральную антенну, и потому радиоуправление не требовало мощных батарей. Приемник-то летал практически внутри передатчика. В аэродинамической трубе, с добавкой дыма и просто так, пилоты воочию наблюдали, как воздух обтекает крыло или стык с фюзеляжем. Как выглядит срыв потока, штопор, бочка, иммельман или простой вираж… Что произойдет, если подойти бомбардировщику под брюхо, а что — если проскочить рядом на скорости. У пилотов Дюжины один только налет «в трубе» превышал налет среднего военлета за пару лет службы.

Но и просто бензина на тренировки Дюжины не жалели. Не экономили средства для вывоза пилотов на заводы, где летчики даже по паре смен отстояли на конвейере. Цепочку сборки «сухих» — от выгрузки алюминиевых отливок до пробного запуска мотора — наблюдали собственными глазами. Пилоты могли стоять на конвейере потому, что большую часть гибки-штамповки выполнял станок, а человек только следил, чтобы все шло правильно, и для такой должности хватало суточного инструктажа с зачетом по технике безопасности.

В Дюжину не попадали ни случайные люди, ни обычные лентяи, слов «неинтересно» или «оно тебе надо?» здесь не говорилось. Так что из небольшой заводской практики пилоты узнавали достаточно, чтобы помочь механику с чем угодно. Более того, негласно считалось хорошим тоном вместе с техниками выловить редкий дефект, пускай даже перебрав двигатель по винтику за бессонную ночь. В четвертом авиаполку именно такая ситуация породила специальный приказ: «Всем пилотам отойти от работ». Чтобы выспались перед операцией.

Наконец, пилотам обязательно показывали захваченные вражеские самолеты, и все, абсолютно все фильмы, где летали хотя бы воздушные змеи. На Дюжину работал специальный маленький отдел в Управлении Обучения ВВС РККА — десяток старых воздушных волков, негодных в небо по здоровью. Ветераны то пили чай за столиками с табличкой «консультант ВВС», то пересматривали тысячи метров кинопленок. Испытания, учебные стрельбы, фотокинопулеметы с боевых вылетов и полярных экспедиций, опутанные струями дыма модели самолетов в аэродинамической трубе… Смотрели, обсуждали, диктовали мнения. Раз в неделю показывались глазному доктору — систему ставил даже не Корабельщик, систему ставили обстоятельные берлинцы, подумали о зрении тоже.

В любой момент любой пилот Союза, любой авиаконструктор, мог приехать в домик на Хорошевском или Тиргартене. Попить со стариками чаю, обрисовать проблему. Их коллективный разум рано или поздно находил в памяти необходимый фрагмент фильма на любую авиационную тему. Ради чего, собственно, и содержался отдел, обозванный Корабельщиком непонятно: «деревня Старые Загугли».

Понятно, что после участия в сборке собственной машины, после каждодневного ухода за ней вместе с механиком, после десятков часов наблюдения и пилотирования в аэродинамической трубе, пилоты четвертого истребительного чувствовали самолет продолжением собственного тела.

Ради чего, собственно, и расходовал Союз громадные деньги на подготовку Дюжины. Много таких пилотов не прокормишь, но много и не надо.

Так что приказ молодого комполка никого не удивил. Наверное, поступила новая информация. Вражеский самолет на вынужденную сел, к примеру. Вывезти нельзя, он тяжелый или поломаный, надо смотреть на месте.

Но к увиденному никто оказался не готов. Бронетранспортеры охраны подвезли всех к обычной беленой чистой хате, для дома великоватой, крытой плотно, блестящим тростником. Сказали: школа здешняя.

Вокруг зеленая лужайка, обычные жердочки ограждения. Село поодаль, дорожка к нему желтая, песочная. Песок теплый даже с виду, так и хочется босиком пробежать.

На лавочке перед входом сидел пехотный старшина в красных петлицах, выгоревшей форме, потрескавшихся сапогах, чистка которым уже не помогала. Поднялся медленно, козырнул, как топором.

Пилоты переглянулись.

— Становись-р-ряйсь! Смирно! Вольно! Слева по одному на осмотр марш!

Старшина поднялся как пьяный, не поднимая глаз, но целый комполка Сашка Голованов не сделал землепузу никакого замечания; тут заметили пилоты, что старшина не белобрысый.

Седой старшина. И жилы по лицу, как у алкоголика.

Выйдя из беленькой школы, проблевавшись за загородкой, пилоты поглядели на провожатого по аду. Старшина заговорил механически, как включившийся граммофон:

— Что в первой комнате, с ожогами — это белый фосфор. Испытывают по заданию англичан. Сведения от перебежчика. Поляк сказал: я офицер, не кат. Привел к нам бомбардировщик с образцами в баках… Что во второй комнате, изрезанные — это работа «коммандо», парашютисты-диверсанты. Они останавливаются на ночь в домах коммунистов, чтобы своих не подставлять. А коммунистов они не жалеют, ни чешских, ни польских, ни немецких.

— А что в третьей? Не разобрать. Куски какие-то…

— Там… В лесопилку живьем совали. Труп смирно лежит, а живой дергается, вот фреза его и растащила. Сегодня к обеду должен прокурор приехать. Оформит в трибунал все, а тогда уже и похороним.

Старшина поднял глаза, увидел, с кем говорит, и попытался встать ровнее:

— Товарищи военлеты, я ведь у Колчака служил, перешел к Блюхеру весной девятнадцатого. Так даже Колчак такого не творил. Расстреливали, шомполами пороли, села жгли. Девок — ну, понятно. Я того не стал терпеть, утек от сволочи. Но чтобы так?

— Есть сведения, что сбрасывают сюда уголовников, за помилование. И новые виды оружия испытывают, — прибавил Голованов, сломавший в кулаке уже третью жердь от забора. — Фосфор этот, про напалм еще в разведке говорили. Стеклянные бомбы с чумными блохами, газовые составы разные. А есть еще пакость, невидимая и неслышимая, и даже не пахнет. Кто в нее заходит, потом гниет заживо. Видит ее только физический прибор. Но, как его в самолет поставить, еще не придумано.

— Товарищ комполка, это половина беды, — старшина прикрыл веки. — Вторая половина, что наши, насмотревшись на такое, сами звереют. Четвертую ночь не сплю, домой возвращаться боюсь. Когда уже смена мне?

— Я не ваш начальник, старшина.

— Ну да, вы же пилоты. Товарищи военлеты, сделайте что-то с ними. Не зря же страна вас кормит, обувает в сапоги хромовые.

Тогда комполка четвертого истребительного первым козырнул полуживому пехотному старшине и сказал негромко:

— Становись-равняйсь-смирно-вольно! По машинам!

В полк ехали молча. Не курили в Дюжине по той же причине, что и не пили. Так что на обед полковой доктор приказал принять пятьдесят граммов спирта. Иначе никому кусок в горло не лез.

После обеда сошлись в штабе, и тогда командир отодвинул занавеску с карты, посветил фонариком:

— Тешин и Тешинская область. Польша хочет себе. Чехи, понятно, не отдают. Как буржуи панам помогают, сами видите: нагнали в страну сволочи, белых наемников. Царский атаман Григорьев такого не творил. По авиации здесь участок Второй Воздушной Армии. У них почти все машины — «Пегасы»…

Что такое «Пегас», пилоты Дюжины знали. Двухмоторный штурмовик Томашевича из неавиационных материалов. Движки автомобильные, обычные дизеля. Запчасти к ним тоже обычные. Лонжероны — брусок сосновый. Обшивка фюзеляжа снизу — броневая сталь, сверху — лакированный перкаль, по носку лонжерона строительная же оцинковка. Линии крыла и оперения прямые, сечение фюзеляжа граненое, ни тебе особенного гнутья, ни распаривания. Делают его сотнями чуть ли не в каждом городе, но и сбивают примерно по стольку же. Мало того, что сама каракатица «не выше двух, не быстрее двухсот», еще и летают на «Пегасах» мобилизованные, с жалкими тремястами часами в летной книжке. Заокеанский «раскрашенный» таких за вылет пару-тройку свалит.