Сломанный Клинок (СИ) - Корзун Кирилл - Страница 66

Для общежития квартира в четыре комнаты — это несомненная роскошь. Прихожая, гостиная, жилая комната и кухня, не считая санузла. Пространства хватило бы на разухабистую вечеринку, поучаствовать в которой могла бы добрая треть населения общежития. Обилие портретов на стенах, да ещё и в вязкой тишине, впервые стало для меня… некомфортным. Лица, лица, лица… Их были десятки — живые и одновременно застывшие в мертвенной неподвижности, с поблёскивающими искрами разума в пустых, невыразительных до того момента глазах; добрые и злые, смеющиеся и печальные, задумчивые и беззаботные.

Слишком многое они могли рассказать. Рассказать то, как художник вдохнул в них подобие жизни, выпятив те или иные качества изображённых людей. Слишком глубокий взгляд в человеческие души. Слишком цепкий, вытаскивающий на поверхность их сущность. И откровенно облекающий смысл в иллюзию игры света и теней.

Мне стало не по себе — так, словно на какие-то мгновения я очутился в подземном склепе, в окружении давно умерших людей. Наваждение отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив едва различимый на вкус осадок — горькое чувство чужой тоски по безвременно ушедшим и солоноватая ненависть, словно кровь на прикушенных губах.

— Кто ты такой, Лёша? — неслышно спросил я у спящего друга, встав на пороге жилой комнаты, которую нам предстояло делить. — Откуда в тебе это всё?

— Я тебе говорил — присмотрись к нему повнимательнее. — едва слышно, затухающим, словно убегающее эхо голосом отозвался дух. — Я вижу о нём лишь то, что он даёт увидеть таким как я, и не могу проникнуть в его суть. Он рьяно хранит свою тайну и в тоже время отчаянно хочет поделиться ей. Но не находит с кем. В этом причина его доверия к тебе. Он ищет в тебе друга — настоящего друга, а не таких, что окружают его каждый день.

Дружба для меня была одной из великих тайн Вселенной. С этим чувством сложились непростые и неоднозначные отношения — обзавестись близким кругом среди сверстников, как это часто происходит в юном возрасте, не получалось, да и не хотелось. Воспитание детей протекает по разному и моё в этом плане несколько выделялось на общем фоне остальных японских подростков — меня и Леона целенаправленно готовили к Служению, несмотря на некоторые попытки сопротивления со стороны матери. Друзья не входили в обязательный для самурая список качеств и достижений, скорее наоборот — подобные чувства обладали слишком большой силой и могли помешать идеальному исполнению Долга, возложенного от рождения и подкреплённого присягой после совершеннолетия. Даже сёстры Мияги, с которыми Леон всё же сдружился, воспринимались мной изначально как привлекательные девушки, а после определенного момента — исключительно как сёстры.

— Не умею дружить.

— Может и научишься. Люди, встреченные нами на Пути — это всегда наставники. Взаимоотношения с ними — опыт. Опыт доверия, общения, привязанности или злости, раздражения и даже ненависти. Всё зависит от обстоятельств, самих наставников и, конечно же, нас самих. Путь Воина не обязательно Путь Одиночества. Это твой выбор. Всегда только твой выбор.

— Знаешь, дедушка Хандзо, ты сейчас противоречишь всему, что мне объяснял отец. Мне казалось, что всё давным-давно решено за меня. Каким мне быть, что делать и на что опираться в суждениях. — удивился я, продолжая взглядом изучать спящего Алексея.

Староста развалился на своей односпальной кровати и беспокойно переворачивался с бока на бок, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. Сон его был не тревожным, скорее излишне активным, как и вся его жизнь на мой взгляд.

— Противоречу? Я? Это мои потомки противоречат всему, что мы требовали соблюдать!!! — возмутился дух. — В погоне за идеалом они позабыли то, что твердили когда-то из поколения в поколение. Служение должно быть добровольным, должно быть частью Выбора. А его способен сделать только свободный человек. Свободный духом, способный учесть все свои обязательства и, возможно, даже пожертвовать какой-то их частью.

— Неожиданно. Я подумаю над твоими словами. Всё же, не каждый день моё мировоззрение переворачивают вверх дном. А насчёт дружбы…

— Советую ничего не предпринимать насчёт дружбы. Эту часть жизни пусти на самотёк. Как сложится — так и будет. И вот ещё… если твоё любопытство начнёт брать верх — не используй доверившегося тебе человека.

Последнее его замечание возмутило до глубины души. И почти сразу пришло понимание, погасившее зарождающуюся волну на корню.

— Откуда ты всё это знаешь? Как предсказываешь то, о чём я ещё даже не задумывался?

Дух только тихонько захихикал и замолчал окончательно, оставив меня в тяжёлых раздумьях. А ведь, если остаться честным, то мне вполне могла прийти в голову такая идея — узнать Лёхин секрет так, как этому учили на занятиях дома: втереться в доверие, сыграть на его слабостях, о которых мне так удачно рассказал дедушка…

Жилая комната разительно отличалась своим убранством от всей остальной квартиры. И неудивительно, так как воплощение истинного хаоса неспособно походить на упорядоченное по законам логики интерьера. Творческая лаборатория — именно так стоило бы назвать эту комнату. Не хватало только стола с кипящими и булькающими ретортами и рассортированными ингредиентами для приготовления зелья вечной молодости. Взамен ему был письменный стол, окружённый тяжеловесными книжными полками с великим множеством разнообразных томов, фолиантов и даже инкунабул, заваленный набросками, эскизами, черновиками и чертежами. Рядом одиноко стоял мольберт — альбомный лист, закреплённый на нём, имел следы размашистых прикосновений углём и воспалённым воображением художника, в несколько небрежных линий и россыпь теней изображая полуобнажённую Айлин, сидящую спиной, вполоборота к художнику и зрителям, стыдливо прикрывшись то ли простынёй, то ли покрывалом. В вещевых шкафах, наряду с одеждой, проживали три разномастных гитары и два одноручных меча с узкими лезвиями и тяжелыми витыми эфесами.

— Эпично живём. — подвёл я итог краткому осмотру помещения. — Только отрубленной головы дракона на стене не хватает. Или хвоста, на худой конец…

— Голова впишется в интерьер поудачнее. Осталось найти дракона… — пробурчал сонный Лёха, кутаясь в одеяло и садясь на кровати. — Поведай мне, что же нас ждёт за пьяный дебош на танцах? Кажется, именно так Астарта назвала наш скромный выход в свет.

Эту информацию я от него утаил намеренно, хотя знал всё изначально, стоило мне только выйти из танцевального класса. И намеревался её несколько исказить.

— Мы договорились. До тех пор, пока до неё не дойдут слухи о следующей нашей пьянке, она не даст хода этому происшествию. Пришлось согласиться. Так что объявляется "сухой закон", друг мой.

— Ты отвратительно торгуешься. Не мог как-нибудь помягче договориться? Мы рискуем, мало ли какая ситуация сложится. Вдруг нам будет жизненно необходимо выпить? — попытался посетовать староста, глядя на меня красными от недосыпа глазами.

— Жизненно необходимо! — притворно воскликнул я, имитируя ужас и хватаясь за голову. — Подумать только, какой риск!

Риск отчисления посреди учебного года лично для меня был куда более весомым. Алексея вряд ли кто-то тронул бы, всё же староста и почти отличник, а вот насчёт моего скользкого положения в Школе Натали меня просветила довольно подробно. Поступил я в неё только благодаря личному ходатайству полномочного посла Российской Империи, Андрея Бельского, взявшегося за устройство моей судьбы после гибели моей семьи. Ходатайство оставалось ходатайством, привилегий не давало, а скорее наоборот — накладывало кучу обязательств по оправданию оказанного обеими сторонами доверия.

— Ооох, моя голова! — застонал Алексей, хватаясь за страдающую часть организма. — Не ори, а? Ну, пожалуйста…

— Так и быть… тем более ты мне нужен живым.

Староста подозрительно зыркнул в мою сторону и с тяжёлым вздохом мученика поднялся на ноги, направляясь в сторону душевой. Спустя минуту до меня донесся его полный разочарования и обиды вопль: