Анатомия страха (СИ) - Рябинина Татьяна - Страница 56

— Это как? — побагровел начальник.

— Вышел из дома, залез в свой «мерс», а завести не смог. Тормознул старый «москвич», грязный до невозможности, даже номера не видно. И смылся. Потеряли сразу же.

— А вернулся он в начале первого, — наконец-то выплыл из Великой Депрессии Иван. — Привезла его на синей «восьмерке» некая дама. Блондинка в белом плаще. Или куртке.

— Номер?

— Да. Машина принадлежит некому Зинченко, который уже полгода в зарубежной командировке. Стояла в «ракушке» во дворе. На Северном проспекте. Замок не взломан, царапин нет. Открывали, похоже, родным ключом. Родственников у Зинченко нет, будем его искать. Может, он доверенность кому дал. Но я вот подумал, а не может это быть Гончарова?

— Почему бы и нет, — пожал плечами Бобров. — Глаз с него не спускать! Упустите еще раз — шкуру спущу!

Он встал и пошел к выходу, но в дверях остановился.

— Черт знает что! Кто-то следит за киллером. Или за заказчиком? А кто его от бандита спас? И что за баба в кустах? Что за баба в машине? Сплошные неизвестные бабы! Сплошной дурдом!

Он в сердцах хлопнул дверью, и с потолка посыпались белые хлопья, изящно планируя на пыльные листья персонального Костиного фикуса.

Утром Дима позвонил Павлу Лисицыну, чтобы договориться о встрече, и успел только представиться — Лисицын перебил его:

— Да, Валька звонил. Приезжай. Или до обеда, или вечером, часикам к семи. Адрес знаешь? Записывай.

Дима хотел поехать сразу, тем более армянский коньяк он купил еще по дороге в «Аргус». Но тут с высочайшим начальственным визитом объявился босс Птица, как всегда недовольный всем и всеми. Сегодня он был, правда, в особенно гнусном настроении. На днях на него капитально наехали, причем сразу с двух сторон: и налоговики, и конкуренты. А этой ночью кто-то пролез на стоянку, где Птица держал «вольво», и написал на капоте стойкой губной помадой неприличное слово огромных размеров. С картинкой. Кто думает, что ерунда, пусть попробует на своей. Предстояло сдирать краску и покрывать заново, а столь любезный Птицыному сердцу колер навозной мухи — зеленый с золотисто-голубым отливом — предстояло еще поискать. Птице пришлось воспользоваться джипом охранника, цветом похожим на малиновый пиджак, что невероятно раздражало и портило настроение еще больше.

Из его воплей Дима понял, что Птицыному ангелу-хранителю срочно понадобился собственный бандитский инкубатор и он повелел в авральном порядке открыть охранное предприятие. Птица решил посадить ЧОП под крыло Диме. Дима заявил, что он и так каждой дырке чоп, то есть затычка, и наотрез отказался. Они сцепились чуть ли ни до драки, Птица вопил, что на это место найдется миллион безработных ментов, но потом подостыл, зыркнул налитым кровью глазом и отправился искать для своего кукушонка другое гнездо.

Ехать к Лисицыну было уже поздно, пришлось отложить визит до вечера.

Когда-то Дима часто бывал в этом районе. Приезжал с бабушкой на Пискаревское кладбище и в гости к ее сестре, бабе Даше, которая жила на проспекте Руставели около железнодорожной станции Ручьи. Проезжая Ручьи по дороге на дачу, он каждый раз высматривал в окно электрички ее дом-башню. Но за последние двадцать лет он был здесь всего несколько раз. Многое изменилось. Пустыри ощетинились новыми, откровенно уродливыми домами, рядом с которым бывшие небоскребы — двенадцатиэтажные «свечки» — выглядели пришибленными неряшливыми старичками.

Наконец кривыми проездами он попал в необъятный двор. Прежние поколения жильцов постарались на славу и озеленили его так, то со временем получили под окна настоящие джунгли. Мощные тополя уже переросли пятиэтажки, но подрезать их никто не торопился. Если только это не тополя-мальчики, подумал Дима, то здешним аллергикам приходится туго.

Покрутившись по двору минут пять, Дима наконец-то нашел опорный пункт. Из углового окошка сквозь мохнатые лапы какого-то хвойного куста неизвестной породы пробивался мягкий свет. Обитая жестью дверь была сплошь оклеена всевозможными объявлениями о часах приема. Дима вошел и увидел сидящего за столом капитана. Участковый увлеченно изучал раскрытую папку с какими-то таблицами, как будто это был захватывающий детектив.

Лисицын оказался эдаким крепеньким мужичком-боровичком с седыми висками и хитроватым прищуром. Нос картошкой, чисто выбритые щеки, лучики морщинок около глаз. Мундир сидел на нем так ладно, будто родился вместе с хозяином и вместе с ним рос.

Темноватая комната сияла прямо таки хирургической чистотой, во всем была видна забота по-деревенски рачительного хозяина.

— Дмитрий? — прогудел Лисицын и привстал, чтобы пожать гостю руку. — Садись, рассказывай, — он кивнул на древний тонконогий стул, обивку которого, видимо, менял сам: края сравнительно нового куска портьерной ткани в горошек были аккуратно приколочены мелкими гвоздиками.

Внимательно оглядев Диму в целом и его костюм в частности, особо задержавшись на стоившем дороже костюма галстуке, он удовлетворенно кивнул:

— Излагай!

— Дело такое, Павел…

Лисицын махнул рукой:

— Просто Павел. Без церемоний. Мы, вроде, ровесники. Ты, кстати, в каком звании ушел на вольный выпас?

— Майор.

— А я вот отстал, подзадержался в капитанах. Ну, это ничего, догоню. Так что там у тебя?

Подумав, Дима вытащил коньяк и шоколадку.

— Это дело! — потер руки Лисицын.

Тут в дверь поскреблись. Подмигнув Диме, как заговорщик, капитан мгновенно убрал бутылку.

— Да, войдите! — крикнул он.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась благообразная бабуля в детской панамке. Павел застонал:

— Ну, Васильевна, миленькая моя, ну что же ты от меня хочешь еще? Я уж и так из-под себя выпрыгнул. Ну напиши ты на него заяву, что он тебя бьет и вещи тащит.

— Не надо заяву, Павел Григорьевич, — старушка смахнула слезинку и улыбнулась дрожащими губами. — Он ушел. Совсем ушел. Записку оставил, чтобы не искали. Знаете, я решила себе по такому случаю в магазине пирожное купить. Самое маленькое.

— Васильевна, купи себе самое большое. Заслужила. Главное, чтобы не передумал.

Бабулька исчезла, и коньяк, как по волшебству, снова оказался на столе.

— Ужас, — сказал Павел, доставая из шкафа стаканы. — Жила себе бабка, не тужила, вдруг появился племянничек-сирота спид Полтавы, нарконавт. И поехало. Что я с ним только не делал, даже на принудиловку устраивал. А бабка его все жалела — родная кровь, не выгонишь ведь, как собаку. Слушай, Митрий, тут нам все равно выпить не дадут, так и будут до ночи ходить, пока окно светится. Пойдем ко мне, я тут рядом живу, у леска.

— А не боишься домой незнакомого человека приглашать? — усмехнулся Дима.

— Да какой ты там незнакомый! Если уж Стоцкий по твоему поводу колотится!

«Надо же, какой Валька оказывается важный персона!» — подумал Дима и согласился.

«Лесок» оказался худосочными елками, за которыми, как сообразил Дима, должна была скрываться Пискаревка. Павел забежал в приземистый магазинчик и через пять минут вернулся с буханкой хлеба и пакетом сока.

Они вошли в темный вонючий подъезд «свечки». Вниз по лестнице, ко второму входу, порскнули какие-то тени.

— Пацанва, — вздохнул Лисицын. — Гоняю без конца, а что толку, куда им деваться-то? На улице холодно.

Участковый жил в цокольном этаже, или, как он выразился, в бельэтаже.

— Проходи, — сказал он, открывая обитую черной клеенкой дверь. — У меня бардак, не пугайся. Жена уехала на неделю, дочь в академии балетной учится, в интернате, только на выходные приходит. Ты, кстати, как к пельменям относишься?

— К нормальным — нормально.

— Тогда сейчас сварганим.

Насчет бардака хозяин явно кокетничал. Кухонька была крохотная, но опрятная. На узком подоконнике выстроились горшки с кактусами, один из зеленых шариков, похоже, собирался цвести.

— Видал уродов? — кивнул Павел. — Ни одного цветка приличного, одни колючки. Эта Лиза моя собирает, дочка. А у тебя дети есть?