Анатомия страха (СИ) - Рябинина Татьяна - Страница 42

Он спустился вниз. Такси вот-вот должно было подъехать. С привычной уже опаской выглянул из лифта, оглядел подъезд. Никого.

В почтовом ящике что-то белело. Олег замер. Сердце било в там-там и плясало под свой аккомпанемент. Они с Илоной не выписывали газет. Да и писать им было некому.

Это счет. Или реклама. Это совсем не то, что ты думаешь!

Олег медленно подошел к почтовым ящикам, как нерешительный, но любопытный кот. Щелчок замка. Противно взвизгнув, дверца отскочила, обнажив пыльное чрево ящика, где сиротливо белел небольшой конверт.

Осторожно, как ядовитую змею из ночного видения, он взял письмо в руки. Конверт оказался братом-близнецом того, первого. Та же белая, плотная бумага, тот же уродливый жирный шрифт и его имя, выглядящее странно чужим.

Он стоял в растерянности, не зная, что делать. Бросить обратно в ящик? Положить в карман? Прочитать? Выбросить? Олег не хотел читать. Не хотел знать, что там. Потому что и так знал. И все-таки сел на ступеньку и оторвал край конверта.

А листочек совсем другой! Тонкий и серый. Такую бумагу приличный принтер только пожует и выплюнет. Если, конечно, не подавится. Это дрянному матричному, у которого всего девять иголок, все равно, он хоть на туалетной бумаге будет печатать.

Олег, о чем ты думаешь?

Да о чем угодно, лишь бы не читать!

Но глаза уже бежали по строчкам:

Олег медленно скомкал листок и отшвырнул его прочь. Потом медленно посмотрел по сторонам, будто ожидая увидеть улыбающуюся смерть или хотя бы автора письма. И захохотал. Дико и страшно, подвывая и всхлипывая — как филин, как леший. Девочка лет семи, которая вышла из спустившегося лифта, увидев хохочущего мужчину с безумными белыми глазами, ойкнула и застыла на месте, а потом пронеслась мимо, как метеор. Прежде, чем дверь подъезда захлопнулась, топот детских ног стих где-то далеко.

Он вытер слезы и выглянул на улицу. Такси стояло прямо у подъезда.

Скорчившись на заднем сидении, Олег впал в какое-то оцепенение. Он не узнавал знакомых мест. По улицам шли люди, но он не видел их. Они остались вдвоем — одни во всем мире: он и Сиверцев. И еще смерть, которую Димка выпустил, как джинна из бутылки. Но где-то за гранью страшного мира жил человек, который мог помочь. Который мог загнать смерть обратно в ее логово. Вся надежда была только на него.

Попросив таксиста подождать, Олег зашел в редакцию, быстро нацарапал на бланке объявление, заплатил и снова сел в такси. Не дождавшись указаний, шофер повернулся к нему:

— Куда едем?

— А? — Очнулся Олег и посмотрел на часы: половина двенадцатого. — На Смоленское.

Таксист резко взял с места, Олег уцепился рукой за сидение и только тут заметил, что сжимает в руке какую-то бумажку. Это была квитанция об оплате за объявление. Он машинально развернул ее и похолодел, увидев, что написано в строке «Ф.И.О. плательщика». Он не думал, когда писал, и даже не заметил, что написал.

Он назвал себя Архиповым!

Черная вонючая жижа, выплеснувшаяся на примятый желто-зеленый мох.

Испуганное лицо Светланы — белее, чем ее белый пушистый свитер.

И они трое — как молодые голодные волки, почуявшие вкус крови…

— Боже! — простонал Олег сквозь зубы. — Нет! Пожалуйста, нет!

— Вы что-то сказали? — спросил таксист.

— Да. Не надо на кладбище. Обратно на Светлановский. И побыстрее.

Дальше все было как в тумане — как ночь бурного кутежа. Олег помнил, что такси останавливалось у банкомата и он, кажется, снимал деньги. Где это было? Сколько денег? Кажется, он заплатил таксисту, а потом попросил соседа купить «Абсолюта». Одну бутылку? Две? Три?

Уже ночью он очнулся. На столе стояла нераспечатанная бутылка, еще одна — пустая — валялась под столом. На тарелке — нарезанная кривыми толстыми ломтями колбаса, рядом открытая банка красной икры и маринованные миноги. Но к еде он практически и не притронулся.

Олег уже не знал, кого боится больше — Сиверцева или себя самого. Себя в прошлом — у которого на совести… На совести? Вот ты и сказал! Он тупо таращился на пыльный экран выключенного телевизора и, как холодные граненые бусины, перекатывал во рту слова, которые всегда были для него синонимами слабости и подчинения: совесть, вина, сожаление…

Кожа привыкала к теплой воде и, ежась мурашками, просила сделать погорячее: еще чуточку! И еще! За потемневшую от старости и сырости пластиковую занавеску пробирался холодный воздух. Наталья присела на корточки и подтянула колени к груди. Колючие струйки падали на спину, пробирались под пластиковую шапочку. Она сняла ее и подняла лицо навстречу воде. Так бы и сидеть здесь, в этом теплом мирке, пахнущем сырой штукатуркой, ограниченном грязной занавеской и тусклыми кафельными стенами. И не выходить никогда.

Но выйти все-таки пришлось. Дрожа от холода, Наталья скинула халат и встала перед большим зеркалом, вделанным в дверцу допотопного шифоньера. Как странно! Ведь ей приходится не меньше полутора часов в день проводить перед зеркалом. Но когда она в последний раз рассматривала себя как женщину? Так сразу и не вспомнить. Давно. Очень давно. Пожалуй, ни разу с тех пор, как умер Коля. Неужели?

Она вообще не ощущала себя женщиной. Сорок один, скоро сорок два… А бабий век недолог. Надо же, ведь она уже могла бы быть бабушкой… Бабушка… Кто бы поверил! Маленькая собачка до старости щенок. Лет тридцать, не больше. А если постараться, то и меньше.

Наталья повернулась, критически осмотрела себя сбоку, приблизила к зеркалу лицо. Инвентаризация? И что мы имеем? Седины почти нет, да и откуда ей взяться с постоянными окрасками-перекрасками. Как только не облысела еще! Морщин почти нет. А ведь как переживала когда-то из-за жирной кожи, вечно нос блестел. С ума сойти, как наши недостатки со временем превращаются в достоинства! И шея в порядке, пластики могут отдыхать. Грудь… Конечно, не то, что было раньше, но очень еще даже прилично. По крайней мере, раздеться не стыдно. Ребра не торчат, живота нет. Талия — вот она, имеется. Можно бы и поменьше, но и так ничего. А вот бедра наоборот узковаты, как у девчонки. Сейчас так модно. С ногами хуже. Если в колготках или в брюках — то все в порядке. А вот когда голые… Особо стесняться нечего, но видно, что хозяйка немало на них находила и настояла. Зато ступни — мечта, вот чем она всегда гордилась. Тридцать четвертый размер, узенькие, просто Золушкина ножка.

А в общем и в целом, Наталья Николаевна, очень даже неплохо для пятого десятка!

Только вот кому все это надо?

Она поплотнее завернулась в халат, натянула шерстяные носки и, как нахохлившийся воробей, угнездилась в кресле.

Интересно, а в меня еще можно влюбиться? Не просто захотеть, а по-настоящему влюбиться?

Наталья улыбнулась этой мысли и удивилась ей. Нельзя сказать, чтобы мужчины не интересовались ею, скорее наоборот. Но вот сама она редко обращала внимание на их заинтересованные взгляды. Они скорее пугали, чем радовали — и она прекрасно знала, почему.