Минос, царь Крита (СИ) - Назаренко Татьяна - Страница 79

Вскоре Орфея была целиком поглощена священным безумием и совершенно не обращала внимания на удушливый дым, который, по мере разгорания жертвенного костра, становился все более и более зловонным. Ее золотистые волосы рассыпались по плечам, яркие синие глаза потускнели, стали белесыми, закатились. На губах выступила пена. Лицо, и без того белое, как мраморное, что часто бывает у жителей Лакедемона, совсем побледнело. Она исступленно призывала сына Латоны. Потом вдруг ослабела, осела на землю и закашлялась. Двое мужчин, кинувшись к ней, оттащили ее в сторону от удушливого дыма, подали напиться. Орфея жадно припала к золотому килику, захлебываясь, проливая воду себе на грудь.

Эгей приблизился к ней.

— Слышала ли ты голос бога, почтенная Орфея, дочь Гиакинфа? — он с трудом сдерживал нетерпение.

— Да, могучий сын Пандиона, — еле слышно отозвалась она. — Аполлон сказал: "Минос, царь Крита, воззвал за помощью не к отцу своему, но к Аиду, анакту Эреба. И тот не остался глух к его мольбам. Ибо между Миносом Зинаидом и старшим Кронионом есть связь глубокая и куда более сильная, чем между критским царем и царем всех олимпийцев. Души умерших бесчинствуют в городе, послушные приказу Миноса".

И она уронила голову на грудь, совершенно обессиленная. Двое мужей помогли ей подняться и увели прочь.

Эгей повернулся к окружавшей его свите:

— Вы, верные мои гепеты, и вы, мудрые старцы, украшение керуссии! Вы слышали голос богов из уст жрицы Аполлона, славной Орфеи. Нет времени на размышления. Прав был слепой старец Ксантипп. Керы бродят по городу, сея болезни и смерть. Пусть Афина дарует нам ясность мысли, и мы решим, как справиться с напастью.

Да, все же достойный царь сын Пандиона! Умеет сохранять величие и спокойствие даже перед лицом кошмара, который я обрушил на него. Но да будут боги ко мне благосклонны! Я дождусь того времени, когда он утратит самообладание.

Тем временем Эгей и лучшие люди Афин закончили жертвоприношения и направились на площадь перед дворцом для совета. Воины поспешно прогнали оттуда домочадцев Эгея, гепеты и керусы расселись на скамьях и креслах, которые были вынесены слугами из дворца. Эгей поднял руку со скипетром, призывая всех к молчанию.

— Вы знаете, — начал он ровным, сильным голосом, — что нет на земле врага, который поверг бы меня в смятение. Не устрашился бы я и воинства Миноса, которое он привел под стены моего города на более чем пятистах кораблях. Но кто ответит мне, что делать, коли сам владыка Эреба идет против нас?

Повисло гнетущее молчание. Я видел, как хмурятся и отводят глаза седобородые афинские старцы и доблестные воители. Даже Эак не спешил взять скипетр. А мне казалось, что у него на любой случай жизни есть исполненные кроткой мудрости, округлые, правильные слова, которые он произносит тихим, мерным голосом. Наконец поднялся Кефал.

— Коварство Миноса не знает границ! — произнес он, и злая гримаса перекосила его лицо. — Он не побоялся потревожить Аида своими мольбами. И, насколько ведомо мне от отца своего, Гермеса, владыка Эреба отличается непреклонным нравом. Коли решился он ввязаться в дела живых, то трудно упросить его изменить свою волю. Но есть та, чью просьбу суровый Аид выполнит. Я говорю о супруге богатейшего из богов, Персефоне, дочери Деметры. Она, как говорят, мягкосердечна, и не раз суровый нрав Аида был смягчен ее просьбами. Вознесем молитвы Персефоне, пусть уговорит она своего мужа!

— Хотел бы я знать, Кефал, как собираешься ты умилостивить царицу Эреба?! — желчно воскликнул один из керусов, старый и сгорбленный. — Разве не ведомо тебе, что боги Аида мало склонны слышать просьбы смертных? Уж не отправишься ли ты сам в царство мертвых, чтобы пленить Персефону своими речами?

— О, многомудрый Эвпейт, — насмешливо произнес Кефал. — Разве не просим мы иных богов, принося им жертвы?!

— Боги Аида требуют человеческих жертв, — глухо произнес Эак. — Должно быть, и Минос, которого я почитал справедливым и праведным царем, обезумел настолько, что отступил от собственных устоев и принес в жертву человека…

— Не проще ли уступить требованиям Миноса?! — дерзко глянув на дядю, воскликнул Клейт Паллантид. — Пасть в ноги ему, попросить о прощении твоего преступления?!

Эгей ожег племянника взглядом:

— Согласиться на любую его волю?!

Но тот не оробел:

— Раз он позвал на помощь Аида, то, полагаю, ему и дано умолить Аида сменить гнев на милость. Кроме того, всем ведомо: Минос справедлив и рассудителен, хоть и суров. Может, наша покорность смягчит его сердце?

— А что он может захотеть? — недобро хмыкнул Акрисий Кефалид.

— Выдать ему преступника, навлекшего на город беды! — дерзко блеснув глазами на юношу, отозвался Клейт. — И это будет справедливо! Царь-гостеубийца — проклятие всему городу!

— Разве ты не видел? Боги не хотят смерти басилевса Эгея, — возразили в один голос Теламон и Акрисий. — Минос же прикажет казнить его!

— Ты так уверен, что Эгей велел убить Андрогея, будто он приказал это сделать тебе! — язвительно выплюнул Пелей.

— Я понимаю, Клейт, отчего ты желаешь обвинить во всем Эгея, — вставил Теламон. — Но! Критский скорпион никогда не получит афинского басилевса на расправу! Надо принести жертву, какую желает владыка Эреба, и молить богов Эреба о милости!

— Так поступали наши предки, — поддержал юношу царь Олеар.

— Зевс не жалует тех, кто приносит человеческие жертвы! И покровительница города, Совоокая Афина, против того, чтобы в жертву богам приносились люди! — Эак, впервые утратив спокойствие, вскочил с места. Ноздри его тонкого, точеного носа раздувались, борода на груди ходила ходуном.

— Может быть, у тебя есть другое решение, мудрейший из сыновей Зевса? — запальчиво спросил Кефал, но спохватился и закончил почти примирительно: — Не поможет ли нам смерть Миноса? Вопроси о том своего отца! Если да, то я готов сам отправиться в его лагерь и до восхода солнца либо погибну, либо принесу вам голову проклятого критянина.

— Остынь, — осадил его Эак. — Ты ведь старше меня, Кефал, но горяч, словно юноша. Поверь, в твои годы — это не достоинство.

Он помолчал и вдруг добавил — все так же тихо и весомо:

— Хотя бы потому, что правота в данном случае не на нашей стороне.

— Ты признаешь это! — злорадно подхватил Бутей. — Вы первые пролили кровь его сына!

Эак бросил на Паллантида кроткий, укоризненный взор.

— Мы пролили? — возмущенно начал было кто-то из афинских старцев, но вдруг растерял запал, встретившись глазами с Клейтом, восседавшим подле брата.

Бутея укоризненные взоры великого праведника не смутили:

— Отчего же ты, справедливейший, не дал свои корабли критянам?

— Оттого, что я, царь Эгины, поклялся еще Пандиону, что буду верным другом Афинам. И еще потому, что моему острову выгоднее не платить дань Криту, чем платить ее. Только слепец или безрассудный юнец не видит, как ослабело царство Миноса. Мы же сильны. И все вы сказали: да, сейчас лучший срок, чтобы скинуть критское ярмо с наших шей.

— Ну да, ты прав, как всегда, справедливец, — хмыкнул издевательски Бутей Паллантид. — И все же — есть и иное, чем ты обнадежил нас. Не ты ли, Эак Зинаид, поклялся богами, что оракул Зевса обещал нам победу? Коли не эти слова — многие ли пошли бы за Эгеем, обагрившим руки невинною кровью?!

По тому, как в совете приняли его слова, я понял: сын Палланта не лгал. Уж больно неистово стали все выражать свое возмущение.

— Замолчи, ты, лающий, подобно бешеному псу! — крикнул Акрисий Кефалид. — Видно, ты сам мечтал о том, чтобы критский паук помог твоему отцу надеть на чело корону Эрехтидов!

— С Критом не может у нас быть союза, — вскочил с места Клейт. — И тебе это ведомо, жалкий спесивец, с мозгами, подобными петушиным! Однако Эак обманул нас. Мы верили, что Зевс отвернул свой божественный лик от критянина!

— А что, сыновья Палланта, вы предпочли бы отдаться на милость критянам, если бы Эак не сказал о словах отца?