Страдания князя Штерненгоха
(Гротеск-романетто) - Клима Владислав - Страница 33

Урра! У меня драгоценнейшая составная часть podex romanus! а все остальное обеспечит уже моя энергия — Что там башня — идиотизм!.. Я совсем о ней забыл. Башня — такая чушь!

16 августа.

Сегодня я развернул деятельность, достойную Фридриха Великого. Сразу утром я написал Хагенбеку, чтобы он прислал мне, хоть за миллионы, слезы гориллы. Потом послал за стекольщиком.

— Мужик, сможешь изготовить для меня стеклянную ловушку для поимки лучей планеты Альдебаран? — гаркнул я на него. — И через день принести мне пот алмаза? Ты стекольщик, подлец, у стекольщиков бывают алмазы для резки стекла.

— Ваше сиятельство, этого я не смогу сделать! — залепетал он.

— Собачья морда, — ору я, — и ты называешь себя стекольщиком? Или я получу и то и другое до завтра, или прикажу, чтобы тебя император собственноручно четвертовал и повесил.

— Ваше сиятельство — я это — сделаю, — пробормотал он, поплелся к двери и тут же выскочил вон.

Значит, и лучи мне обеспечены. Тогда я пошел искать помет змеи на папоротнике. В парке замка растет и папоротник под сосенками. И скоро я увидел белесую кучку, немножко похожую на воробьиный помет. Несомненно, я нашел и третий ингредиент. У меня есть помет змеи, перышко лягушки, Альдебаран обеспечен. Хотелось бы посмотреть на того, кто посмеет сказать, что будущий немецкий император не сможет получить от паршивого Хагенбека слезы гориллы. Ура! я спасен!

17 августа.

Святой Боже! Как я вчера безумствовал! Я дрожу при воспоминании обо всем этом… Меня стерегут. Главное, стекольщик меня доконал. Но у них, у рабов, не хватает смелости обратиться к властям. Но они точно дали знать моим родственникам, а те уж привлекут и власти. Они бы сделали это уже давно, если бы я для Вилли кое-что не значил…

Сейчас полдень. С утра чувствую себя почти нормальным. И что-то новое, такое сладкое, как будто такое белое вылупляется из меня…

Pereat podex romanus! Единственное мое спасение: башня! Если там будет солома, знаю, что вылечусь от безумия, даже будучи в сумасшедшем доме, и даже если бы меня лечили знаменитейшие психиатры мира! Если же вместо соломы найду — что-то другое… — Пусть тогда труп набросится на меня! Или пускай меня та живая, хохочущая где-то там в углу, заколет на смерть! Лучше ужасный конец, чем ужас без конца…

Иду туда сейчас же; не мешкая, иду в башню!

Перед полуночью.

Хи-хи-хи! Я там был. То есть в башне; не в голодной темнице, конечно, хе-хе-хе! Первую дверцу я открыл; но та, другая, была такая ржавая и безобразная, что я, крича, бросился оттуда бежать, и бежал, пока не оказался в своей спальне. Только через час я вспомнил, что оставил все потайные дверцы открытыми. И, представьте, пошел и закрыл все. И все шло совершенно легко. Я был как лунатик. Мне досадно, что я туда не вошел. Что-то вылупляется, вылупляется…

18 августа в час пополудни.

Хотя вчера вечером я опять безумствовал, сегодня у меня с утра lucidum intervallum. Знаете почему? Потому что я пьян в стельку. В голову мне пришла гениальная мысль, что буду всю эту сволочь вокруг меня обманывать тем, что все время буду вдребезги пьян. Не все ли равно, какая невменяемость. Объегорил же я полицейских, хотя моя задница заплатила за это вонючими слезами. Объегорю эдак и всю мерзкую гвардию своих родственничков!

Они уже собираются. Брат генерал здесь и две двоюродные сестрицы, обезьяны. Ну а что с меня взять? Я не держусь даже на четвереньках и только ору «Wacht am Rhein»[38].

Конечно, теперь я не дошел бы до башни, даже если бы — это самое — воспылал к ней страстью, как к — любовнице. И — знаете от чего я пылаю? Прежде всего, от сливовицы, потом от страха, а потом также — от какой-то тоски по ней — по этой моей половине… Конечно, она тоже мертвецки пьяна, как и я, хи-хи! Тянет меня туда, тянет…

Но таким образом я туда не доберусь. Мне не следует столько пить. Потому что, ничего не поделаешь, я должен туда идти! Podex — это глупости. Только башня мудра — мудра — а я пьян вдрызг — мне хочется спать — аминь.

Перед полуночью.

Опять luci-lucid… Но я сейчас не вдрызг. И спать мне тоже еще не хочется. Только приходится блевать.

Итак, значит, все уже готово. Вечером, когда я проспался после пьянки, меня навестила in corpore[39] вся эта сволочная гвардия и, кроме того, три «баденских дворянина», смердящих ученостью. Устроили банкет. Я был помешанный и вместе с тем не был; это смотря как: иногда человеку сумасшествие кажется разумом, в другой раз разум — сумасшествием. Сон ведь сумасшествие, как полагается, а все же является половиной человека. Во всяком случае, во мне было больше разума, чем у всей этой сволочи вокруг меня. Я решил, что буду вести себя как всякий нормальный балда и для достижения этой цели упорно молчал и только ел. Они не услышали от меня ни слова, хотя всем этого страшно хотелось. Когда у меня слишком чесался язык, я уходил в уборную и там блевал. О, никто не умеет притворяться лучше, чем сумасшедший, и никто не знает лучше его самого, что он сумасшедший, не более чем сумасшедший! Те, кто думают, что сумасшедший о своем сумасшествии не должен знать, сами являются сумасшедшими больше других. Это бессовестный самоуверенный предрассудок идиотов, верящих, что они обладают лицензией на разум, а вместо мыслей в мозгу у них херня, и они осуждают все, что не является херней. Только безумие является здравым разумом — сон — настоящая действительность — Смерть — Жизнь Настоящая; «жизнь» — всего лишь кретинский бред. Приди, о Смерть!.. Из жизни изгнанный, Страданием Просветленный, Твоей сладкой, предчувствуемой мудростью уже опьяненный, тоскует по Тебе… В Твоем объятии у меня, пожалуй, уже не будет ног пекаря, носика как у мопсика, — а Она будет меня там в Тебе, может быть — и любить…

После ужина я, однако, не сдержался. Дядя начал спорить с моим братом о том, какой месяц жарче: июль или август? Он утверждал, что июль, обосновывая это тем, что в этом году в июле испачкал больше белья, чем в августе.

— Тары-бары! — воскликнул брат, размахивая руками, как крылышками воробышек, которому старики приносят в клювике червячков. — Август! что август! Но галки! галки! Летают теперь в августе высоко над башней, эй, эй! Высоко-превысоко, желая укрыться от жары земной — в эфир — выше, выше! Август, говорю! Что белье!.. Но галки, эй, это тебе не фунт изюма!

Тут я не сдержался и выпалил:

— Брат, мерзавец, как тебе не стыдно возражать достопочтенному старику? Ты такой же дурак, как эти твои галки, но должен же ты иметь уважение! Так ты соблюдаешь четвертую заповедь? Чти отца своего и матерь свою! Потому что дядя твой — это то же самое, что отец твой и мать твоя — да, — он в родовых схватках породил тебя и вскормил.

Наступила гробовая тишина. Лица всей этой гвардии сволочной вспыхнули от радости и повернулись к баденским дворянам. Знаю, теперь, и сразу понял, что я сказал бессмыслицу; она не затерялась, ах, в глупостях моего брата и дядюшки!.. Но ничего не поделаешь — а теперь произошли и другие события. Например, я долго, по ложечке, лил вино под рубашку себе на грудь и при этом гремел: «Deutschland, Deutschland über Ailes».

Короче: единогласно я был признан баденскими дворянами сумасшедшим и услышал тихие слова: «Завтра, сразу с восходом солнца…»

Вы меня там вылечите, безумцы! Пострадайте с мое, а потом суйте в меня свои дурацкие пальцы! Глупо рассуждать об алкоголизме, если сам не прошел через него до последней стадии; еще глупее рассуждать о сумасшествии, когда сам его и не нюхал!..

Никогда у меня, сумасшедшего, не было такого ясного ума, как в эту минуту. Только теперь я стал философом. И это сделала тоска по Тебе, Демона! Ты Несравненная! Единственная среди женщин! Ты Самая несчастная!.. Как я был недостоин Тебя! Какая дерзость с моей стороны была сделать Тебя супругой калеки!.. Расплачиваюсь за это по праву. Глупый барашек, ослепленный, женился на Тигрице — к тому же голодной… Это не могло кончиться иначе… Очисти меня, упорядочь меня, вознеси меня, Хельга-Демона! Сделай Льва из барашка![40]…