Джими Хендрикс, история брата - Хендрикс Леон - Страница 41

И неважно, каких усилий мне это стоило, но они не продвинулись ни на дюйм. Возможно даже моё упорство в просьбе об увольнительной, только разозлило их ещё больше. Один лейтенант даже однажды среди ночи поднял меня и, приказав выйти из палатки, избил.

— Я сделаю всё, Хендрикс, чтобы тебя не было в армии! — визжал он. — Ты считаешь себя большой шишкой? Ты не большая шишка, ты мерзкий ублюдок!

После этого случая я не мог больше разрешать себе терпеть ни физического, ни морального унижения со стороны военных. Но думаю, всё же не это послужило главной причиной, а то, что я не желал упустить возможность ещё раз увидеться с братом. Ни словом, ни делом армия не могла остановить меня в желании воссоединиться с Джими, когда он приедет в наш город. Итак, взвесив все за и против, я принял стремительное решение: если армия не даёт мне увольнительную, то у меня не остаётся альтернативы, как идти в самоволку.

За несколько дней до прибытия Джими я сменил свою апатию на гражданское платье, запаковал все свои вещи в небольшую спортивную сумку и, как это делал и прежде, направился прямо через главные ворота к стоянке такси. Как только передо мной открылась дверца такси, я, бросив сумку рядом с собой, плюхнулся на заднее сиденье. В окне я увидел, как армейский грузовик, прогромыхав за нами, остановился перед воротами базы. Я смотрел на всех этих солдат, бежавших строем через весь плац под проливным дождём. Их речёвка была еле слышна, но я хорошо знал, о чём она была. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул из себя отравленный воздух базы.

— Куда едем, дружище? — спросил шофёр, глядя на меня через зеркальце заднего вида.

— Сиэтл, — ответил я. — 7954 по Сиворд–Парк–Авеню.

Такси увозило меня на север по шоссе номер пять и я вдруг почувствовал, как громадный груз свалился с моих плеч. Не то чтобы я не сомневался насчёт неминуемой расплаты моим действиям, не было таким уж редким явлением среди солдат, как сбегать в самоволку, я постоянно слышал рассказы об этом. Ну, посадят на пару недель в карцер. К этому я уже привык. Я бывал там прежде и определённо побываю там снова не один раз. Это же не то, чтобы оказаться вдруг перед огневой позицией врага. Оглядываясь назад, можно подумать, что я мыслил тогда достаточно примитивно, но это помогало мне правильно судить мои действия.

Отец был сильно удивлён, увидев меня в дверях дома:

— Что ты здесь делаешь, сынок?

— Я в увольнительной, отец. Всё нормально.

У отца не было причин сомневаться в том, что я ему сказал, поэтому он был рад видеть меня дома. Через несколько дней отросли волосы и я отпустил усы. Было такое чувство, что мне всё причудилось и я никогда не был в армии. Чем чёрт не шутит, может же такое произойти, что они забудут обо мне. Всё возможно.

На следующий день в город прилетел Джими и, точно также как в его первый приезд домой, мы встретили его в аэропорту и оттеснили от него назойливых репортёров и возбуждённых поклонников. Отец, Джун, Жени и я отвезли его домой, чтобы он смог хоть немного побыть среди родных и дать отдохнуть своей пружине перед вечерним концертом в Колизее. По поведению Джими мне было видно, что обвинение, которое ему предъявили тремя неделями ранее в Торонто, нервировало его, но никто из нас не стал ничего расспрашивать об этом инциденте, чтобы лишне его не беспокоить. Из газет я понял, что арестовывать его не собирались, не имело смысла. Обвинили его в ввозе в Канаду героина, который сами, как я считаю, и подбросили. Если бы в рапорте было сказано, что они задержали его с LSD или с мешком травы, или даже, может быть, с маленьким пакетиком кокаина, это прошло бы мимо внимания масс. Но героин, героин есть и был максимальным злом и определённо не мог не повлечь за собой шквал газетных заголовков. И если правительство задалось бы целью повернуть общественное мнение против Джими, лучше чем обнаружить героин в его личных вещах, оно не могло придумать. И я бы оказался последним мерзавцем, если бы это было первое, о чём я бы спросил, когда он ступил с трапа самолёта. Более всего ему было необходимо отдохнуть и прийти в себя в кругу семьи.

И как всегда, его менеджеры наблюдали за каждым нашим шагом. Джерри и Майк не видели меня несколько месяцев с того времени, в Лос–Анжелесе, но я не заметил в них никаких изменений по отношению ко мне, похоже, они вообще были недовольны не только моим существованием, но и тем, что у Джими оказались родственники.

В Колизее Джими вышел на сцену в тёмно–оранжевых обтягивающих бархатных штанах и золотистой блузе. В какой–то момент мне показалось, что это шаровая молния, а не мой брат. Где–то уже в конце выступления, Джими резко присел и штаны сзади лопнули. Тут же на сцену выбежал один из роуди, держа в руках флаг конфедератов. Так что последние два номера он отыграл опоясанный знаменем революции. Я вообще удивлялся, как его сценическая одежда выдерживала так долго. Бархат и сатин, из которого она была сшита, очень непрочны, и его экспрессия была выше предела возможностей этих тканей. Под софитам одежда его выглядела великолепно, но в деле она оказывалась совсем недолговечной, поэтому обычно такую одежду я называю временным гардеробом.

Сцена Колизея с огромным стеклянным куполом вращалась, стеной лил дождь, а молнии сверкали одна за одной, создавая сверхъестественный фон. Но что–то сломалось, сцена остановилась и музыканты оказались лицом только перед частью слушателей. Почти в тот же момент остальные, которые оказались сзади, повскакивали со своих мест в поисках лучшего обзора. Но люди перед сценой стояли настолько плотно, что им было не пробиться.

После концерта Джерри отвёз всех нас в гостиницу Шервуд–Инн, находящуюся в Ю-районе Сиэтла, в забронированный за Джими номер. Когда разговор зашёл о дальнейших его планах, Джими рассказал мне, что после концерта на Гавайях будет в Нью–Йорке, где продолжит запись для нового альбома. Я почувствовал, что он полностью уже был готов сменить не только музыкальное направление, но и поменять стиль всей своей жизни. К этому времени он был уже уделан Экспириенсом и сыт по горло своими менеджерами, манипулирующими им в каждую секунду и управляющими его делами по своему усмотрению. Мне было приятно видеть, что он, наконец, задумался о себе.

— Эти деловые кошары каждый новый день заставляют меня подписывать какие–то бумаги, — пожаловался мне Джими. — Я же хочу только одного — сконцентрироваться на своей музыке, но это становится всё труднее. Я надеюсь скоро избавиться от этих парней и начать своё личное путешествие — новая группа, новый менеджмент. У меня будет своя студия и я собираюсь основать свою собственную граммофонную компанию.

На следующее утро отец подъехал к отелю, чтобы мы все смогли проводить Джими в аэропорт. Отцу всегда нужно было самому сказать Джими напутственное слово перед полётом. Мы проводили его до ворот и смотрели ему вслед, пока он не исчез за поворотом. Ему предстояли концерты в Сан–Диего (в Sports Center), на Сан–Хосе Поп–Фестивале в Санта–Клара–Каунтри в Калифорнии и, затем, на Гавайах в Гонолулу в Вайкики–Шелл. А я ещё несколько вечеров провёл дома с Джун, Жени и отцом. Мне бы чуть подумать насколько важным было бы для меня тогда моё возвращение на базу и продолжение службы, а мне вместо этого рисовался чудесный мир возможностей, открывающийся передо мной в будущем вместе Джими.

Сначала, я решил, что было бы неплохо провести несколько дней с моей подружкой, Лидией, и уверил себя, что вернусь в начале следующей недели. Но пришёл понедельник и я уговорил себя, что обязательно сделаю это на следующей. И вместо того, чтобы вернуться в армию, отслужить положенное время и предстать перед лучезарным будущим, я попал под влияние своей старой особенности. После нескольких месяцев безуспешной борьбы с самим собой, обещаний, которые я давал самому себе и сам же не сдерживал их, я был полностью охвачен внутренним страхом. Я проскочил точку возврата. Всё выглядело так, как если бы страшное чудище собиралось прийти за мной и унести меня в своё царство.