Кукушка - Дэниелс Натали - Страница 47

Полли и Энни крепко спят на нижней полке. Энни в костюме жирафа разметалась и заняла всю кровать, вдавив бедную Полли в стену. Кладу окровавленные ножницы у кровати, наклоняюсь и целую ее теплую щеку. Тыкаюсь лицом в липкую шею. Она даже не шевелится.

«Солнышко мое!» – шепчу я. Это возвращение домой. Она – это я. Пред этой любовью меркнет все остальное. Я мертва, я в раю!

Мне хорошо и спокойно. Я должна ее защитить, уберечь от дьявола. Вдыхая ее запах, понимаю, что должна сделать. Я могу, я должна ее спасти. Бедная Энни, у нее мои гены, она обречена. Гораздо лучше, если сейчас она пойдет со мной, туда, где я смогу ее защитить, потому что он захочет украсть ее, чтобы отомстить мне. Джоша спасать поздно, он теперь мужчина, но Энни… Я ей нужна.

«Идем со мной, сокровище мое», – шепчу я, сгребая в охапку ее спящее тельце. Она почти не шевелится, привыкла, что ее вносят и выносят из домов, машин и постелей. Крепко обхватывает меня за шею, на мгновение узнает, тычется носом и по-щенячьи вздыхает. Я стою, купаясь в нашей любви. Чумазое личико прижато к моей шее. Она вся моя.

Иду вниз и беру с тумбочки ключи от машины, открываю парадную дверь. Ничего, в меховом костюме жирафа Энни не замерзнет. Схожу с крыльца. Вокруг все вымерло. Оглядываюсь в поисках нашей побитой старенькой машины. Замечаю ее на другой стороне улицы. Укладываю Энни на заднее сиденье, накрывая засаленным одеялом из багажника. «Мам, куда мы?» – «Покататься». – «А можно Полли с нами? Возьми Полли, мам!» – «Нет», – отвечаю я, а потом думаю: Полли? А почему нет? Наверное, она права. Полли тоже надо спасти – она уже запятнана близостью к нам, дьявол и ей причинит ужасные страдания. Будь в доме больше детей, я забрала бы их всех. Возвращаюсь по темным брызгам крови, словно по следам Гензеля и Гретель, через дорогу, на крыльцо, по коридору, на второй этаж. Полли перекатывается в мои руки без малейших возражений, смутно просыпается, не удивляясь, что видит меня. «Мы куда?» Я беру ее за руку. Она прихватывает одеяло. Энни крепко спит на заднем сиденье. Полли забирается внутрь и сонно прислоняется к подружке. Накрываю обеих одеялом.

Сажусь за руль. Смотрю на искромсанную плоть запястья, подвигаю сиденье вперед и поворачиваю ключ. По радио начинает петь хор ангелов – великолепно, лучше не придумаешь! Сотни рвущих сердце голосов зовут нас домой, говорят дьяволу, что ему нас не поймать, потому что я забираю детей с собой на небеса. Я улыбаюсь, спокойная и уверенная. Трогаемся.

Полли еще не совсем уснула, и я немного кружу по району. Замечаю цветы в нашу честь: венки на дверях, украшенные фонарные столбы, мерцающие огни гирлянд. Убедившись, что дети спят, поворачиваю у моста налево и еду к склону, где спускают на воду лодки. Притормаживаю.

Вода стоит высоко. Глушу мотор, тянусь назад и беру маленькую руку Энни с ногтями в черном лаке. Крепко ее сжимаю: «Сейчас, мои дорогие, бабушка нас ждет». Обкручиваю ремень безопасности вокруг шеи на случай, если дьявол попробует меня вытащить. Ставлю ногу на педаль и газую, чувствуя, как прокручиваются по асфальту колеса. Мы мчимся вперед, под шинами хрустит щебень, чавкает грязь. Внезапный глухой удар о воду. Секунду качаемся на поверхности, температура резко падает. Река разворачивает машину, мне виден берег. Вода начинает заглатывать, машина накреняется, ангелы перестают петь… нет… нет…

Эмма бесстрастно внимала рассказу Конни. Та говорила спокойно, без эмоций, с закрытыми глазами. Теперь она широко распахнула их и посмотрела с ужасом, который был Эмме знаком, который она узнала.

– Просыпаются! Просыпаются! Кричат!

Эмма тронула руку Конни.

– Они в порядке! В порядке! Слышите?

Бесполезно. Конни слышала только детские крики; кровь отлила у нее от лица, тело одеревенело, мышцы на исполосованной шрамами шее набухли. Начинался припадок.

Эмма опустилась на колени и крепко сжала ее руки.

– Слушайте меня! Энни в порядке! Они обе в порядке! С ними все хорошо! Они живы!

– Вытащите их! Сделайте что-нибудь! – истошно кричала Конни. – Помогите!!!

У нее вырвался нечеловеческий вопль, столь глубинный и сокровенный, что Эмма в ужасе отпрянула. Такой вопль она уже слышала много лет назад – от себя.

– Конни! – крикнула она и дала ей пощечину. – Они спаслись, Конни! С цементного завода шли рабочие; они видели, как машина съехала в воду и ее потащило течением. Они бросились на помощь, Конни! Всех вас вытащили! Энни в порядке! Она в порядке!

Конни уставилась на Эмму, внезапно обмякая на стуле.

– Зачем меня спасли?! Не надо было!!!

С тех пор как она не приходит, дела мои не очень. Я не знаю, почему она меня бросила. Она была ниточкой, связывающей меня с миром, моей жизненной артерией. Теперь ее нет. Я все еще беседую с ней. «Доктор Робинсон, – говорю я, – какое красивое у вас платье! Что вчера приготовил на ужин Душка Сай?» А если, как в былые времена, тянет понахальничать, спрашиваю: «Душке Саю вчера повезло?» Она не слышит, потому что она у меня в голове. Но я представляю, как падают на лицо ее волосы, как она краснеет и конфузится. Или улыбается – и от этого радостно. Не очень у меня получалось ее веселить. Она поставила на мне крест; я сделала что-то ужасное, непростительное. Я потеряла всех. Раз или два приходил Карл. Не помню, чтобы я его видела, но на тумбочке у кровати появились «Твикс» и дерьмовый журнал. Я не ем и не читаю. Я больше не желаю жить, не заслуживаю, однако мое тело продолжает функционировать. Удивляюсь, как так: я ведь его не использую, не кормлю, оно мне не нужно. Единственное, что оно делает, – лежит на постели; через одну трубку меня кормят, через другую – откачивают отходы. Иногда ворочают или моют. Может, дьявол все-таки поймал меня, и я в аду, и ад – эта комната…

На потолке пятьдесят семь панелей; с двух облезает краска. Это ад, доктор Робинсон? Пожалуйста, ответьте. Вы сейчас дома, доктор Р.? С Душкой Саем? Трахаетесь под сериал? Вы хоть иногда меня вспоминаете? Я скучаю по вашим бесконечным глупым вопросам. Представляю, как она работает, навещает пациентов, сидит с перевернутым вверх тормашками блокнотом на коленях, блюет в их унитазы… Я им завидую. Я думала, между нами что-то такое было. Вспоминаю добрые старые времена, заново прохожу в уме каждую сессию, все ее слова, все секреты. Представляю, что я это она – одурев от усталости, качу коляску с орущим ребенком… Я даже не постаралась ее утешить. А жаль. О, я о стольком жалею…

– Конни!

Голос до боли знаком. Я уже не различаю, что в моей голове, а что снаружи, и глаза открывать не тружусь.

– Конни!

– Да.

– Это я.

– Привет, я.

– Я пришла.

Начинаю думать, что, может быть, голос все-таки не в голове, и с огромным усилием разлепляю веки. День. Панели на потолке серые, а не белые. И краска слезает с трех, а не с двух.

Чувствую холодную влажную ладонь. Меня берут за руку. Пытаюсь повернуть голову. Кто-то сидит рядом с сумкой на коленях. Сначала я ее не узнаю́: к моему горизонтальному миру она расположена под непривычным углом. Зато узнаю аромат. Да, это она, сидит на стуле, полная света, как все люди, которые приходят снаружи, из той реальности, где мне больше нет места. Мелькает мысль, что я ее себе просто вообразила.

– Несс? – говорю я, хотя голос мой за ненадобностью давно пропал.

Она улыбается. Такая знакомая. Подстриглась и выглядит старше, но по-прежнему красива. Темные глаза полны новой нежной грусти.

– О Конни! – произносит она и почему-то плачет; молча, только слезы расплескиваются по щекам.

Гадаю, не случилось ли что. Пытаюсь пожать ее пальцы. Я настолько слаба, что вряд ли она чувствует. Наклоняется вперед и кладет голову мне на руку. Озадаченно смотрю на нее и замечаю свое запястье; шрамы розовые, значит, прошло время. Медленно поднимаю другую руку и касаюсь ее коротких курчавых волос. Текут минуты.

Чудесно, что она пришла, даже если это только фантазия. У меня вновь странное чувство, что мы играем спектакль, мы старые души, которые вместе продираются сквозь вечность. На сей раз я больная, а она медсестра. Мы ничего не говорим; в словах нет нужды, они бессильны. Чувствую ее любовь.