Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 196

Выезды и жесткие тренировки, мало чем отличающиеся от реальной боевой работы, следовали одно за другим, и Ренита едва успевала поворачиваться, несмотря на беременность. Она постепенно смирилась со своим положением, ушли тошнота и недомогания первых месяцев, и женщина немного успокоилась — к тому же и Таранис снова стал с ней мягким и внимательным, если только успевал увидеться.

Ренита время от времени навещала Юлию и Гортензию — теперь всех троих женщин связывало общее. Беспокоило ее одно — родится через полгода ребенок, и куда она его принесет? В палатку, где кроме нее, еще около десятка офицеров, которым надо отдыхать в редкие свободные часы, а не слушать плач обмочившегося младенца. К тому же лагерь преторианской гвардии вряд ли украсят сохнущие пеленки — хотя развешивала же она за госпитальными палатками выстиранные бинты, простыни и полотенца. Все эти мысли делали ее еще более мрачной и озабоченной, и хмурое выражение лица она усилием воли прогоняла только тогда, когда общалась с пациентами — им она неизменно старалась внушить уверенность в скором выздоровлении и в том, что она и стоящие за ее плечами Эскулап, Махаон и Подалирий вместе с Телесфором, мелким божеством выздоровления, помогут им в этом. Ребята шутили, что не иначе как именно крошечный Телесфор и сидит у в животе, чтобы быть всегда под рукой.

Совершенно выбил ее из колеи Дарий, который пришел как-то в палатку поздним вечером после утомительной тренировки, даже не вытерев холодной воды, которой облился прямо из ведра.

— Ренита, ты не спишь?

— Нет. Пытаюсь. Но Тараниса опять нет, и мне тревожно.

— Не надо. Сегодня ему точно ничего не угрожает. Он дежурит во дворце.

— Ты так говоришь, как будто он там лежит на пиршественном ложе с персиком в одной руке и грушей в другой. Я же знаю, что сидит где-то на крыше среди голубиного помета и выцеливает какие-нибудь подступы к дворцу.

— Во всяком случае, кроме голубей, ему сейчас никто не угрожает. Это тебя успокаивает?

— Нет, конечно, — она завернулась поплотнее в грубое солдатское одеяло и откинула косу. — А ты хотел о чем-то поговорить, раз окликнул?

— Именно, — присел он на край ее койки. — Понимаешь, такое дело… Мне надо знать, через сколько женщина узнает, что понесла?

— Дарий, — удивилась Ренита. — Давай-ка выкладывай, что ты натворил. Гайя?!

— Ну, знаешь, — обиделся Дарий. — В храм Флоры декаду назад кто меня посылал? И не говори, что не знала.

— Знала, — уткнулась она смущенно в подушку. — Просто не подумала, что для тебя это вообще станет хоть каким-то событием.

— Вот уж приласкала, — протянул Дарий со смешанным чувством. — Это что, у меня тут такая репутация?!

Ренита молчала, понимая, что сболтнула лишнее. Она знала, что Дарий несколько дней жил у Гайи, и что Марса уже давно нет в городе, и видела, как расцвела и похорошела ее подруга. Бесхитростный ум женщины связал все это воедино — и не ошибся.

— Прости, — спохватилась она. — А что касается твоего вопроса. Обычно женщина догадывается сама по незаметным внешне изменениям в своем теле. Ну не буду же я тебе сейчас рассказывать про прервавшиеся регулы и утреннюю тошноту. Поверь на слово.

— Верю. А со стороны?

— Живот. И на каком-то этапе ребенок начинает там шевелиться, расправлять ручки и ножки.

— А у тебя?

— Пока нет. Обещаю, дам пощупать. Самой интересно. У Юлии уже вовсю борются там.

— Как?

— Кулачонками колотят. Все в отца.

— И в деда.

— Точно. Так погоди, ты беспокоишься о том, не стал ли ты отцом ребенка жрицы Флоры?

Дарий кивнул.

— Ты этого никогда не узнаешь, — заверила его Ренита. — В любом случае она будет счастлива. Если родится мальчик, то ее с приданым для ребенка отправят домой к родителям, и вся семья будет гордиться подарком Флоры. Служба такой жрицы заканчивается, но ее с радостью возьмут замуж. Уже же будут видны ее способности рожать здоровых сыновей.

— А если дочь?

— Еще лучше. Будет расти с матерью рядом при храме. С малолетства будет изучать ботанику, траволечение. А если определят по задаткам в охрану храма, то и боевые приемы.

— То есть ей ничто не угрожает?

— Нет, конечно. Второй раз на этот ритуал не пошлют, если Флора подарила счастье материнства. Это же особый ритуал. Женщины, которые не могут годами забеременеть, проводят ночь в храме Флоры и платят за это немалые деньги. Считается, что на них тоже может сойти милость богини.

— Ладно, ты меня все же немного успокоила. А если я все же зайду к жрице. Ей не попадет?

— Попадет. Да она и сама не станет с тобой общаться. К тому же, ее уже наверняка освободили от несения охранной службы. Будущих матерей в храме Флоры берегут. Плетет венки, наверное. Или сушит яблоки. Так что ложись спать, — она так глубоко зевнула, что Дарий устыдился лишать возможности отдохнуть и без того загнанного врача, к тому же уже заметно беременную.

Он и сам порядком устал, поэтому скользнул в свою койку, покрутился немного, раздумывая о худенькой юной Рыбке, которой теперь по его вине предстояло вот так же распухать и уставать, как Рените. «Ребенок у ребенка — это совсем не хорошо», — подумал Дарий, окончательно засыпая.

Гайя и Кэм вернулись домой вместе. Рана Кэмиллуса почти затянулась, и сидеть дома он отказывался категорически, хотя префект и не разрешил ему еще вернуться к своим обязанностям телохранителя. Крупное гнездо заговора было разгромлено подчистую, и сведения, которые получали спекулатории от перекупленных предателей и просто от честных людей, которые были рады поделиться с ними своими наблюдениями, это подтверждали.

Кэм, как и обещал, помогал Гайе проводить тренировки — тело просило движения, привычных нагрузок, и он постепенно входил в свою обычную колею. Но вот возвращаться в лагерь пока не торопился, а Гайя и не напоминала. Ей и самой было приятно, что вечерами есть с кем поговорить, а не сидеть в пустом гулком доме, поедая в одиночестве свой ужин.

Она перестала мучиться угрызениями совести, раз за разом просыпаясь в объятиях Кэма и видя сразу, как открывает глаза, его покрытую узорами и шрамами грудь. Кэм удивительным образом умудрялся соблазнить ее даже тогда, когда они оба приволакивались домой еле живые от усталости, пропыленные, потные, оголодавшие за целый день беготни где-нибудь по окрестным лесам или старым каменным выработкам за Пыльной улицей.

Гайя радовалась, что с каждым днем она может быть все более уверена в своих бойцах, за которых несла теперь ответственность лишь ненамного меньшую, чем префект.

Секст Фонтей радовался, что у него теперь так надежно прикрыта спина — он успел испытать все трудности, свалившиеся на него в отсутствие Гайи. Казалось бы, таких центурионов было больше половины когорты, что само по себе необычно для римской армии, но вот уехала Гайя — и оказалось, что не могут быстро и спокойно, не прибегая к крайним мерам, разговорить пойманного злочинника, что не сумели договориться между собой командиры групп, и в результате одна из них оказалась без прикрытия и поддержки. И так во многом, всего и не перечислить…

И вот теперь Гайя, сразу окончательно повзрослевшая, ставшая еще более сдержанной и жесткой, но не утратившая гибкости и молниеносности своего ума, снова взяла на себя часть его забот — и на этот раз еще и в соответствии с новым званием. Но Фонтей опытным глазом все же видел, да и собственный горький опыт подсказывал — никогда уже Гайе не стать той отчаянной сорви-головой, которой она была в свои двадцать лет, служа под его началом еще в Германии. И дело не только в том, что она, наконец, поняла, что многие задачи можно решить не только отвагой, помноженной на силу и ловкость, но и хитроумными обходными путями. Она научилась предвидеть удары врага и расставлять им ловушки — это сберегало и ее, и ребят, которых она вела за собой.

Но видел Фонтей и обратную сторону честной и беззаветной службы — пусть Гайя и скрывала тщательно не только от всех, но и от самой себя, но тяжелые ранения давали о себе знать. Префект видел, как она часто уходила с тренировочной площадки, где потрясала закаленных молодых воинов своей ловкостью и выносливостью, белая как лилия, а не раскрасневшаяся от напряжения, как остальные. Однажды Фонтей заметил, как клинок выскользнул у нее из левой руки после напряженного учебного боя возле деревянного чучела — и порадовался, что девушка в этот час была одна там, потому что знал, насколько она горда и как не потерпит чьего-либо сочувствия.