Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 192

— Трудно сказать, чем именно. В жизни так много интересного. В детстве я мечтала стать танцовщицей. У меня вроде получалось…

— Ты же древней фамилии! — префект невольно плюхнулся на табурет, с которого встал, провожая ее к выходу.

— Вот, — грустно вздохнула она и тряхнула волосами. — Так мне все детство и юность объясняли. Нельзя то, нельзя это. И не потому, что плохо, а потому что я девушка и из благородной фамилии. Знаешь, я тебе бесконечно благодарна!

— За что это?

— А ты мне никогда не говорил, что нельзя лазать по деревьям, драться и ползать по калюжам. Ладно, я пошла гонять зеленых. Но сначала забегу к Рените, ребят проведаю.

Она бегом понеслась в сторону возвышающейся над лагерем аквилы со змеей Эскулапа. Ренита встретила ее осунувшейся, и это было особенно заметно с учетом ее состояния — в отличие от Юлии, расцветшей во время беременности, несмотря на огромный раздутый живот, в котором, как она шутила, вынашивается не двойня, а целая декурия для Рагнара, Рениту ожидание материнства не украсило.

И без того невзрачная, она стала снова кутаться в бесформенные плащи, стесняясь небольшого еще живота, а ее волосы утратили живой блеск, и Ренита снова стала их туго заплетать в гладкий пучок на затылке, норовя прикрыть платком, за который ей уже несколько раз попадало от префекта и дежурных офицеров, утверждавших, что военврач не должен походить на беременную торговку рыбой. Ренита обиделась — потому что она, хоть и не торговала рыбой, но была беременна, и расплакалась прямо посредине плаца. Хорошо, рядом оказался Друз, который за прошедшее время сменил свое подозрительное отношение к ней, и увел рыдающую женщину на ее место:

— Смотри, у тебя уже и нос распух от слез… Давай-ка завязывай с рыданиями. Платок там, не платок, но вот заливаться слезами точно не к лицу спекулаторию…

— Нос и так распух, — сквозь слезы проговорила Ренита. — И Таранису теперь противно ко мне подходить…

— Глупости какие, — ответил Друз, оглядываясь в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы дать ей вытереть слезы, но все куски полотна были так тщательно сложены и скатаны, разложены по полкам и корзинкам, что он не решился что-либо трогать в санитарной палатке и вытер ей слезы тыльной стороной руки.

— Он не заходит ко мне… И даже в своей палатке мы редко встречаемся…

— Погоди. Ты вот сейчас можешь со мной пойти в город? Например, посмотреть «Лягушек» Аристофана?

— Я? — она посмотрела на него круглыми и сразу же высохшими глазами. — С головой не дружишь? У меня трое сейчас придут на перевязки, надо приготовить порцию мази от ушибов и еще сделать массаж Ливию из второй декурии, это тот, который растянул плечо на днях на тренировке.

— Остановись, — прервал ее Друз, который совершенно не собирался выслушивать подробные диагнозы всей когорты. — Я лишь хотел тебе показать, что и у Тараниса может быть много дел. Я прекрасно знаю, где вы с ним познакомились. И я не считаю, что лудус был таким уж приятным местом для вас обоих. Но согласись, что там жизнь была все же монотоннее и обязанностей меньше. В особенности у него. Ешь, спи и тренируйся до потери пульса. Я не говорю об арене. Только о повседневной жизни. А здесь нет повседневной жизни. Здесь всегда опасность, всегда возможна вылазка врага. И мы все вместе должны делать все, чтобы задавить эту гадость в зародыше.

— Понимаю, — кивнула Ренита. — Вижу все это. Причем еще и с самой плохой стороны.

Она кивнула на груду полотна, которое собиралась на досуге порвать на очередные бинты.

— Вот. Ты же умница. Тогда о чем слезы? Таранис тебя любит. Он всегда спрашивает о тебе. И ведь с тобой же он ласков, когда все же доходит до тебя, а ты при этом не на работе?

— Он так устает, что уже не до ласк. И мне кажется, он… — Ренита едва не ляпнула Друзу о том, что Таранис некоторое время назад цеплялся к Дарию, ревнуя к ней, и даже как-то намекнул, что уверен, будто ребенок, которого она носит, принадлежит Дарию. И, хотя Таранис заверил ее, что сдержит свое слово и пирмет ребенка безоговорочно, царапина на душе у женщины осталась. А теперь и вовсе, когда заговорщики снова попытались поднять голову, а Гайе вместо отдыха пришлось ввязаться в новую спецоперацию, Таранис почти перестал с ней видеться.

— Ренита, ты взрослый человек, врач. Что тебе может казаться?! Ты должна верить фактам. Вот как я. И учи, привычка верить фактам, собирать их и находить к ним другие факты, доказывающие их подлинность, помогает мне и в жизни. Вспомни, я же сначала и правда заподозрил тебя в двурушничестве. Помнишь?

Она кивнула:

— Не ты один. Гайя тоже попервоначалу в лудусе сочла меня едва ли не главной поганкой.

— Но ведь разобрались же. Факты победили.

— Так.

— Вот и думай об этом. А не лей слезы. Ребята должны быть уверены, что ты все знаешь и всегда сохраняешь присутствие духа. Договорились?

Она кивнула, и Друз покинул ее.

А через несколько дней поздним вечером ее подняли по тревоге и велели быстро собраться, чтобы отправиться с отрядом Квинта на загородную виллу. Ренита с содроганием представила, что опять придется бежать в боевом снаряжении через какие-то кусты и колдобины, с бьющимися о бока мечом и медицинской сумкой, и снова едва не расплакалась. Но, когда она выбежала на плац, оказалось, что Квинт позаботился о лошади, и ее мелкую, смирную кобылку уже даже взнуздали и вывели к ней. Вариний передал ей поводья и подсадил:

— Осторожней там. А то Гайя нам всем за тебя головы открутит.

— Постараюсь, — ответила она, стараясь хотя бы внешне вид спокойный и уверенный иметь, хотя внутри ее трясло от страха.

Страх развеялся только тогда, когда полилась первая кровь, и к ней, ожидающей в отдалении от ограды виллы вместе с еще несколькими спекулаториями, в обязанности которых входило не штурмовать задние, а разбираться с задержанными, подбежал связной:

— Ренита, Квинт приказал срочно туда.

Она побежала, едва поспевая за молодым крепким воином, придерживая сквозь доспехи на ходу живот, который скоро уже перестанет помещаться под панцырь, хотя она и распустила все боковые ремешки. Парень заметил ее неловкость:

— Давай сумку. Слушай, ты что, беременная?!

Она кивнула, не желая тратить силы на слова. Парень присвистнул, сбавляя шаг:

— А что сразу не сказала?! Я бы не бежал так.

— Но там же раненые, — выдохнула она.

— Во всяком случае, никто не лежит. Я их видел, когда за тобой побежал. Не зря нас все же гоняют на тренировках. И новый трибун, Лонгин, тоже много интересного показал. Да и Гайя вернулась, а с ней заниматься вообще одно удовольствие.

Они наконец взбежали по крыльцу виллы, миновав длинную подъездную дорогу от ворот, и Ренита занялась пациентами. Шестеро ребят держались спокойно, подтрунивая над собой и друг другом — кого-то слегка задела стрела, остальные не смогли увернуться от касательных ударов. И пусть это были все же не совсем царапины, и Ренита нескольким уже пообещала наложить швы, когда вернуться в лагерь, но назвать их тяжелораненными язык бы у нее не повернулся.

И ужас начался только после возвращения в лагерь, уже совсем поздней предрассветной ночью, когда одного за другим ее пациентов, намытых, зашитых и перевязанных, до глаз напоенных всеми необходимыми лекарствами, стали притаскивать их товарищи в одном и том же состоянии — бредящих, выгибающихся в судорогах.

Такого у нее еще не было за всю ее карьеру врача, и Ренита сначала перепугалась, что ее обвинят в плохом, но тут же взяла себя в руки — сначала надо было помочь ребятам, которые стонали и пытались сорвать повязки. Ей пришлось призвать на помощь не только своих капсариев, но и всех, кто был свободен. Не успела она проверить раны — не вызвана ли горячка быстро развившимся воспалением и жаром, как прибежал Друз:

— Яд! Ренита, в ранах может быть яд. Нам сейчас признался один гад на допросе. Там все оружие отравлено. Не смешно, но я сейчас пришлю к тебе скрибу, который перекладывал привезенный с виллы нож и порезал палец. Яду меньше, конечно, получил, но трясется и выгибается тоже. Да я и сам не понял вначале, что произошло. Вроде серьезный парень, а как понес полную чушь, я ему чуть тубусом по бритой башке не вломил.