Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 190

— Никуда ты не пойдешь. Даже не собирайся. Остаешься у меня.

— Хорошо, но тогда с тобой и в твоей постели.

— Что ты говоришь? У меня тут места много.

— Нет, — с упрямством пьяного возразил он. — Если останусь, то только с тобой рядом…

— Хорошо, — согласилась она, понимая, что он начал бредить.

— И пойми, Гайя, любимая моя… Если я останусь, то не смогу уже совладать с собой… Я же предупреждал.

— Помню, — кивнула она, закусив нижнюю губу о напряжения и помогая ему вылезти из воды.

Гайя взяла свежую простыню из целой стопки, заботливо оставленной безмолвно исчезнувшими рабынями, которые даже среди ночи не отказали себе в невинном удовольствии пострелять глазами по великолепной фигуре гостя, но были остановлены одним лишь мимолетным взглядом хозяйки.

— Посиди, обсохни, я мигом.

— Не торопись, моя красавица… Я полюбуюсь на это великолепное зрелище, — прошептал Кэм, снова проводя рукой по ее обнаженному, в одном сублигакулюме телу.

Гайя с сожалением глянула на перемешанную с его кровью теплую воду и прыгнула в холодный бассейн, с наслаждением смывая пот и усталость. Она нырнула несколько раз, чувствуя, как проходит сразу головная боль.

Завернувшись тоже в простыню, она протянула руку Кэму:

— Идем, я отведу тебя в твою комнату.

— Э нет, — протянул он. — Ты же обещала… В твою.

Она сдалась — в конце концов, сейчас он не представлял для нее угрозы. Девушка уложила его в постель, достала небольшой запас лекарств и бинтов, которым снабдила ее Ренита, и принялась обрабатывать рану Кэма, даже не предлагая ему обезболивающего отвара или вина, потому что твердо знала, что он не просто откажется, а и обидится. Кэм не пил вообще, и, как он ей объяснил еще на триреме, потому, что насмотрелся в детстве на пьяных, живя в бедном квартале.

— Я люблю тебя, Гайя, — он накрыл своими руками ее пальцы, копошащиеся у его бока.

— Я тебя тоже, — вполне искренне ответила Гайя, разве что вкладывая в эти слова несколько иное чувство. Она была восхищена тем, как он стойко держится, потому что ей пришлось промыть рану жгучим настоем, встречу с которым и сама вспоминала с содроганием, зато можно было быть почти уверенной, что не возникнет воспаление. Ее испугали то лихорадочно блестящие, то затуманивающиеся глаза Кэмилуса и сотрясающая время от времени его крупное тело дрожь, поэтому она пошла на самые решительные меры в лечении и твердо вознамерилась завтра все же вызвать сюда Рениту, хотя и предвидела возражения Кэма. Она так до конца и не поняла, почему он так ее не любит, но спорить и доказывать что либо ему было бессмысленно, и Гайя решила, что время все расставит на места.

Она закончила перевязку и дала ему напиться воды, слегка подкисленной цитроном. Кэм снова обхватил ее руку с чашей — и снова очень чувственно и нежно, а не так, как хватался бы умирающий. Это ее немного успокоило, хотя она и сочла время для проявления ласк совершенно не подходящим.

Гайя укрыла его простыней и легким одеялом:

— Спи.

— А ты?

— Ты же хотел спать в моей постели. Так что я пойду в гостевую спальню.

— Нечестно. А еще трибун! А еще из такой когорты! — пробормотал Кэм, не выпуская ее руку. — Учти, уйдешь, и я сбегу. Конь-то тут. Его кстати, покормили?

— Естественно. И распрягли, так что далеко не убежишь. Спи.

Он обвил рукой ее талию:

— Милая моя, я же так люблю тебя! Не лишай меня хотя бы возможности полежать рядом с тобой!

И она сдалась, легла поверх одеяла и обняла его:

— Доволен? Спи.

Она проснулась под утро от того, что ее ночной очередной кошмар вдруг сменился необыкновенно приятным сновидением, в котором она купалась в каком-то необыкновенно теплом море, в бухте, сплошь заросшей нежными, тонкими водорослями, которые щекотали ей обнаженное тело, а маленькие пестрые рыбки касались ее своими круглыми жадными ротиками, и даже дотрагивались до лица, когда она погружалась под воду.

Сон был настолько приятен и так разительно отличался от ее привычных кошмаров, что Гайя открыла глаза. В полузанавешенном окне виднелся край неба, почти заслоненный окрестными домами, но уже начавший терять лиловую черноту июльской ночи. Ощущения, снившиеся ей, не прекратились — губы Кэма скользили по ее лицу и груди, а руки ласкали живот, спускаясь к бедрам. Оказалось, что она каким-то образом оказалась уже не на одеяле, а рядом с ним, укрытая простыней.

— Кэм, ты с головой не дружишь, — прошептала она, отстраняясь. — В твоем состоянии надо спать.

— С тобой, — таким же шопотом ответил он, но его голос был прерывистым, горячечным.

Гайя хотела потрогать его лоб — если началась лихорадка, то надо немедленно посылать за Ренитой, иначе Кэм может не дожить до утра. Но он перехватил ее руку:

— Губами…

— Что? — не поняла она, одновременно тревожась за его состояние и теряя контроль над собой под его ласками.

— Хочешь потрогать мой лоб, так потрогай губами…

Она послушно прикоснулась к его высокому, гладкому лбу, лишь слегка покрытому легкой испариной — никакого особого жара не было.

— Что с тобой? Что ты со мной делаешь? — она таяла под его ласками. — Разве тебе можно?

— Нужно, — Кэм ласкал ее кончиками пальцев, забираясь все дальше и дальше к самым укромным местам ее тела, заставляя Гайю стонать от наслаждения.

— Хорошо тебе? — заглянул он ей в глаза своими сияющими от глубокого блеска васильковыми глазами.

Гайя смогла только простонать в ответ что-то нечленораздельное, удивившись сама себе — она не издала ни звука, когда прижигали ей раны каленым железом, когда сирийская стрела с зазубренным наконечником пробила запястье. А сейчас с ней происходило что-то невероятное — все ее тело отказывалось повиноваться разуму.

Он отбросил простыню, и она увидела его тело во всей мужской красе — таким, каким никогда не видела его, с вздыбленным мужским достоинством, по размеру вполне соответствующим его размерам.

Кэм подтянулся на руках и накрыл ее тело своим, огромным и горячим. Гайя не посмела дернуться — она боялась причинить ему боль. Девушка вцепилась обеими руками в простыню, приготовившись к разрывающей боли — но то, что сделал Кэм, оказалось продолжением его ласк, и восторг, наполняющий ее тело, шел только по нарастающей. Гайя распахнула снова глаза — и встретилась с глазами Кэма, еще более счастливыми и восхищенными, чем мгновение назад. И единственное, чего она в них не увидела — это боли.

Когда Гайя проснулась второй раз, уже давно наступил рассвет. Она полежала несколько мгновений, пытаясь осознать, приснилось ли ей то, что произошло ночью. Ее тело было обессиленным и расслабленным, а бедра так и остались слегка влажными и скользкими — такое присниться не могло, хотя ей и доводилось после кошмаров просыпаться с ощущением избитого до темных синяков тела. Но сейчас ощущения были такими, как будто она провела ночь среди дриад и нимф, танцуя на венчиках цветков — но танцуя до упаду.

Она встревожено оглядела Кэма — мужчина спал, раскинувшись почти на всю кровать и обнимая ее левой рукой. Гайя убедилась, что повязка, несмотря на всю его ночную активность, осталась на месте и не промокла — она мысленно похвалила себя, потому что часто повторяла на тренировках новичкам, что воин должен уметь оказать помощь себе и раненому товарищу.

Гайя тихонько коснулась его лба губами — лоб был обычный, слегка прохладный, и она вздохнула с облегчением. Девушка завозилась, выбираясь из его объятий, боясь потревожить и так не спавшего почти всю ночь мужчину, да еще потратившего столько сил на ласки. К ее радости, Кэм спал глубоким спокойным сном и не услышал ее беззвучных шагов, когда она прокралась к выходу из спальни.

Ванна встретила ее безупречной чистотой — и она в очередной раз убедилась, что управляющий, несмотря на его потешные «доблестная матрона» и «прекраснейшая трибун», свое дело знает отлично. По привычке, сложившейся годами, она сначала ополоснулась, сгоняя остатки сна, и сделал несколько упражнений, помогающих разбудить каждую мышцу. Тело было гибким и послушным, как всегда, а после ночных событий даже более пластичным, чем обычно, и она легко перекувырнулась несколько раз вперед и назад, выгнулась спиной так, что ее руки оказались рядом с ногами, прошлась в такой позе туда-сюда по атриуму, а затем вывернулась на руки и стала отжиматься.