Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 116

— Подержи-ка, — воин передал поганцев Марсу. — Веди.

Марс погнал впереди себя пленников, рассудив, что в случае еще одного нападения они заодно послужат ему щитом. За ним шел Октавиан с обнаженным мечом. Следом Рагнар легко, как пушинку, волок Дария, который время от времени просил нового друга прекратить ломать комедию и отпустить его идти на своих двоих.

— Когда будет две своих, тогда и пойдешь, — проворчал Рагнар.

Рагнар зорко поглядывал вокруг, готовый в любой момент отразить атаку несколькими метательными кинжалами, закрепленными в ножнах у него на груди так, что их было легко выхватить одной рукой.

Воин специально приостановился, чтобы поравняться с замыкающей движение Гайей — девушка опасалась нападения с тыла и шла осторожно, старясь не пропустить движения или шороха со спины. Когда он заговорил с ней, она хотела резко оборвать незнакомца — место и время для объяснений он выбрал неудачно.

Но вот вдали засветились факелы, установленные в держатели на стенах куникула — это означало, что они находятся в той части переходов, которая примыкает непосредственно к подвалам Табулярия и расположенного здесь же Монетного двора. Эти коридоры и подступы к ним надежно охранялись другим отрядом преторианцев — и Гайю с ее группой уже встречали.

— Поставь же. Укушу, — пошипел Дарий, и Рагнар от неожиданности угрозы осторожно опустил его на ноги, привалив к стене.

— Ты чего?

— Посты сейчас будут. Сразу поднимут панику, поволокут на плаще.

— И что? Не на щите же.

— К Кезону?! Да лучше сразу к Харону, — Дарий фыркнул, не имея ни малейшего желания сейчас пускаться в мрачные рассказы про лечение рубленых ран с помощью слабительного, прописываемого якобы для очищения и облегчения организма раненого. И уж совершенно никому он не стал бы пересказывать те мерзости, которые распускал про Гайю врач когорты. Уж кому-кому, как ни Дарию, даже во сне видевшего золотоволосую амазонку, как окрестил он ее про себя еще при первой встрече, было знать, что Гайя не только не делает всего того, что приписывал ей изощренный в знаниях анатомии Кезон, но и даже ни разу не целовалась ни с кем, если не считать лошадей и огромных служебных молосских догов, превращавшихся в послушных щенков при виде нее.

Даже когда Дарий понял, что Марс, с которым она прослужила долгие годы и вместе перешла в когорту спекулаториев, тоже безумно влюблен в девушку — Дарий не отступил. Он просто предпочел любить ее издалека, но быть всегда рядом тогда, когда надо было помочь или поддержать. А с кем в конце концов останется Гайя, он даже не задумывался, будучи уверен, что ни с кем — уж слишком девушка была гордой, независимой и влюбленной в службу.

Гайя, увидев факелы, задышала ровнее и позволила себе оглянуться на незваного собеседника. Его лицо по прежнему было скрыто черной тканью, как и у нее, но в мечущемся свете больших факелов черты лица стали резче и четче, и были видны частично высокие твердые скулы, ровная переносица, часть лепного лба, обтянутые загорелой кожей, лучики морщин со светлыми промежутками в углах усталых безжалостных глаз.

— Так кто ты?

— Гайя, неужели ты меня не помнишь? — он коротко засмеялся и стянул маску. — Ах, да, конечно… Хотя тебя я узнал и в темноте даже спустя восемь лет.

Незнакомец даже сейчас, в полутьме, усталый и грязный, был хорош собой. На вид тридцати с небольшим, с жестким волевым подбородком, на конце которого была небольшая ямка, с прямым ровным носом, оканчивающимся трепетными тонкими ноздрями, как у породистой лошади, Легкая темная щетина на щеках и подбородке оттеняла резкие и лаконичные черты его сурового лица — лица настоящего римского воина.

Она недоуменно молчала, перебирая в памяти события, предшествовавшие ее побегу из дома. Неужели?! Она смутно вспомнила, что, помимо закрывшего ей белый свет несостоявшегося жениха Валерия Глабра, был еще какой-то Апполинарис, молодой офицер, зачастивший в их дом и о чем-то подолгу разговаривавший с ее родными при закрытых дверях. С Гайей, вечно растрепанной и лазившей то на шелковицу за забравшимся туда котенком, то на смоковницу положить выпавшего из гнезда птенчика, он особо и не общался — так, проходил мимо если, то смотрел на девчонку испытующим улыбчивым взглядом, но не более того. Но он уже тогда был центурионом.

— Доблестный Апполинарис?! — неуверенно спросила она.

— Просто Рис. Для тебя просто Рис, — он положил свою ладонь на ее, сжимавшую по-прежнему меч. — Тем более, что меня догнала почти по фалерам… Старший центурион в двадцать шесть? Так, глядишь, и трибуном станешь скоро.

— Рис…, - промолвила она, привыкая к новому имени и задыхаясь от навалившихся непрошено воспоминаний о родительском доме, детстве и так неожиданно оборвавшейся юности. И вдруг сказала что-то, первое пришедшее на ум. — А шелковицу старую срубили… В отцовском доме живут его дальние родичи, все там вроде перестроили.

— Так, — вдруг посерьезнел Рис. — Какие родичи?! Они тебе там нужны? Вышвырну, как только поднимемся, пообщаемся с поганцами и хоть чуть отмоемся от этой склизклой дряни.

Она удивилась такому резкому переходу от схватки в подземелье, где каждый шаг мог стать последним, к мелким и никчемным с ее точки зрения разборкам с какими-то родичами, каким-то образом умудрившимися выжить ее из дома.

— Не стоит. Пусть их. Мне все равно некогда украшать атриум драпировками. Для меня дом скорее память о тех людях, которые жили там и были мне дороги. Больно это, а не то, что мне там не дают жить. Я и сама не хочу, — и неожиданно прибавила более резко. — А хотела бы, давно бы разобралась. Суд в Риме работает исправно, и Римское право незыблемо.

— Ах, Гайя, — улыбнулся одним уголком рта Рис. — Ты все такая же. Гордая и бескомпромиссная, отважная и… И необыкновенно прекрасная. О Юпитер, ты хоть знаешь, какой стала красавицей?!

Она удивленно уставилась на него, чувствуя, что брови уходят от удивления под маску:

— Я? Красавицей? Слушай, а может ты все перепутал? Спутал меня с кем другим?

— Нет. Тебя, моя любимая и долгожданная Гайя, я не спутаю ни с кем. Можешь не верить, но я искал тебя все восемь лет. И когда ты убежала, я тут же отправился на поиски.

— Да, видать, кот-мышелов из тебя не вышел! — пошутила Гайя, видя, что они уже поднимаются по ступеням, вырубленным в каменном монолите, на котором был построен Табулярий.

— Тогда да. Но за эти годы я научился, — и было непонятно, шутит Рис или говорит серьезно.

— Научился чему?

— Ловить. Догонять. Выслеживать. Затаиваться и выныривать из темноты и из воды. Страшно?

— Нет, — она пожала плечами. — Для меня это работа. А тебе же за тридцать уже должно быть?

— Тридцать один. Я старше тебя на целую войну.

— Здорово. Я бы хотела бы с тобой встретиться в более спокойной обстановке, на тренировке. Уверена, что ты мог бы многому научить нас с ребятами.

— А что, мысль мне нравится. А то вот так подстрелят, и весь опыт к воронам. И вообще, у нас с тобой впереди теперь много времени. Уверен, нас-то с тобой точно не подстрелят. Боги любят пьяных, глупых и влюбленных.

— Я не пью.

— Я тоже. И мы с тобой не дураки явно, если носим свои фалеры и еще живы.

— Тогда что?

— Гайя, я влюблен в тебя точно также, как и восемь лет назад. Вот ты даже маску не сняла, а мне достаточно видеть твои глаза, брови, поворот головы. Из сорванца ты стала прекрасной воительницей, Минервой, Артемидой…

— Вот уж Артемидой….

— А что? Не знаешь, что Диана не только охотница, но и богиня плодородия, а Гомер считал ее образом девичьей стройности?

— А еще она богиня целомудрия.

— И при этом дает помощь в родах. Ты меня не переспоришь, моя найденная прекрасная невеста. О великие боги, как же я рад, что ты осталась прежней Гайей во многом! Не представляю, смогла ли ты бы заинтересовать меня, если бы только скорбно обрывала бы розовые лепестки возле статуэток Лар.