Невеста смерти (СИ) - Скрипник Людмила - Страница 108

Ренита поначалу чуть не ахнула от неожиданности, но тут же залилась краской — она же сама первая нарушила все и всяческие приличия, отдавшись Таранису — без свадьбы, варвару, в чужом доме, да еще и исполняя обязанности врача, тем самым нарушив одну из заповедей клятвы Гиппократа, предписывающей соблюдать целомудрие. Это не запрещало врачу создать семью, но пресекало даже помышления о всяком бесчинстве. И Ренита то кляла себя и свою минутную слабость, то со сладкой мукой вспоминала руки и губы красавца-кельта на своем теле.

Она избегала встреч с ним несколько дней после того неожиданного соития в ванне, чем вызвала недоумение Тараниса, сменившееся вскоре мрачной грустью, заставившей помутнеть его сапфировые глаза. Она бережно, но молча и торопливо осматривала и смазывала его заживающие раны на лице, и старалась как можно быстрее найти предлог выскользнуть из комнаты.

Наконец, Таранис не выдержал:

— Что случилось? Я стал тебе противен?

Она выдернула руку из его руки:

— Нет.

— Тогда что? — он снова попытался завладеть ее ладонью, но она проворно спрятала пальцы в складках столы.

— А что должно быть? — она спокойно и тихо посмотрела в его глаза. — То, что от меня требуется, я делаю. Тебе же легче? Не болит же уже так?

— Да вообще не болит, — он не отводил глаз, старясь увидеть в ней причину этих перемен. — Почему ты избегаешь меня? Уже жалеешь, что мы были вместе? Скажи мне, что тебя тревожит?

Она отстранилась все-таки от него, но посмотрела очень нежно и грустно.

— Ренита… — начал было он, но женщина заторопилась и уже исчезла из атриума, заставив его обрушить кулаки на ни в чем неповинную колонну.

Ренита слышала его голос, зовуший ее с такой внутренней болью, что она едва не обернулась. Остановившись на мгновение, она зашагала еще быстрее, жалея, что нельзя пуститься бегом. Чтобы убежать от всех угнетающих ее мыслей. Она не хотела быть Таранису обузой, уверенная в том, что раз уж на мужчину свалилась такая честь, как римское гражданство и служба в элитной когорте, то пусть уж он не разменивается на такую мелочь, как она.

Она бросила еще один взгляд на спящих, тесно прижавшись друг к другу Гайю и Марса, вздохнула и вышла, прикрыв дверь.

Ренита вдохнула чистый, напоенный запахами нагретого солнцем сада воздух. И едва удержалась от того, чтобы не закричать в голос от боли и отчаяния. И разговор с Гайей, и настойчивость Тараниса — все это пугало ее, переворачивало всю ее сущность.

«Все. Пора», — внезапно спокойно и ясно сложилось в ее голове. — «Моя помощь здесь уже не нужна. Пора возвращаться в святилище. Ничего страшного. Трудом и молитвой я восстановлю репутацию, и со временем все забудется».

Она постояла еще немного, раздумывая, надо ли прощаться с Гайей и Марсом — она не хотела обидеть их, но и мысль о том, что они будут уговаривать остаться, предлагать совершенно неприемлемые для нее способы устройства дальнейшей жизни. Ренита не хотела ни в когорту, находя эту мысль нелепой хотя бы потому, что не хотела жить в палатке и бродить по полям, ни замуж за Тараниса, которому и самому еще предстояло подумать, где и каким образом он будет жить, когда отпадет необходимость охранять дом Марса.

Марс проснулся первым, но не вскочил, а сделал над собой усилие и не стал шевелиться, хотя и чувствовал, что рука затекла — на плече лежала золотисто-рыжая голова Гайи. Он посмотрел на нее еще раз, смогнул — нет, это не сон, хотя во сне Марс видел эту сцену тысячу раз. Мужчина мгновенно вспомнил все, что произошло между ними несколько часов назад — судя по едва стелящимся по полу красноватым лучам солнца, был уже вечер. Они проспали полдня — и от блаженного осознания этой ленивой свободы ему стало тепло на душе.

Марс только пару дней, как успел до конца осознать, что находится в отпуске, да еще у себя в собственном доме. До этого все его сознание было поглощено болезнью Гайи, да еще пришлось улаживать кучу формальностей с налогами на ремонт мостовой, оплатой водопровода, подведенного к дому и всем прочим. Он разрывался между эдилами, аквариями и спальней Гайи, возле которой неотлучно находилась Ренита, отпугивающая его своими повадками старой совы. Тем не менее, Марс ни разу не пожалел, что разыскал и привез Рениту сюда — Гайя ей доверяла и не спорила по поводу лечения.

Она безропотно пила сырую кровь, разрешала натирать себя смесями трав, хотя один раз и чуть не случилось непоправимое — безудержное старание Рениты привело к тому, что с какой-то особо душистой травой организм Гайи не смог примириться, и девушка начала не просто чихать, а задыхаться, пока Ренита не догадалась помочь ей выбраться из ванны с плавающими там пучками ароматных побегов самых разных мастей. Хорошо еще, что Марс, заметив возню и вылетающие в окно размокшие бурые веники, как безумный влетел в ванную, подхватил ее, обессиленную и сдавленно кашляющую, хватаясь рукой за едва зажившие ребра, вынес на воздух в атриум.

Когда Гайя отдышалась, он спохватился, что она лежит у него на руках совершенно обнаженная и поспешил сорвать с плеч плащ, в котором ездил по делам в город, и завернуть ее, чтобы ненароком еще и не простудить. Марс навсегда запомнил то чувство облегчения, когда она задышала ровно и спокойно, доверчиво прижавшись к его груди — это было настолько всепоглощающе, что он даже не прибил сразу Рениту, как хотел, а после и вообще забыл.

И вот сейчас это чувство тихого счастья повторилось — и он лежал не шевелясь, ощущая каждым мускулом ее теплое нежное тело, дыхание, разметавшиеся по подушке и его плечам локоны.

Он его пристального взгляда Гайя проснулась — зашевелилась и открыла глаза:

— Марс? — прошептала она с улыбкой. — Так это не сон? Неужели…

Он закрыл ей рот поцелуем, стараясь быт как можно более нежным:

— Да, моя любимая. Да, мое счастье. Даже если бы это было самым крайним, что мне отведено Парками, я бы согласился ради того, чтобы снова ощутить тебя рядом со мной…

— Я же и так рядом, — она неожиданно обвила его шею руками и прижалась своей грудью к его твердым мышцам.

— Еще ближе, — прошептал он прерывающимся от волнения шопотом и снова принялся целовать ее, не в силах остановиться.

Марс целовал, бродил руками по ее телу, впитывая в себя новые ощущения и одновременно боясь причинить ей боль — поэтому все его прикосновения были невесомыми, словно крылышки тех мелких голубых бабочек, что кружились днем над тимьяном, пока их не согнали они с Гайей, так внезапно ворвавшись в этот тесный мирок дальнего уголка полузаброшенного сада.

Невольно он скользнул пальцами по ее груди — и удивился, что соски, которые он видел столько раз при купаниях в речках, да и в бане лудуса, сейчас выглядели совершенно по-другому: темные, твердые и заострившиеся. Он чувствовал, что и сам давно возбужден — все же его опыт в таких делах был внушителен, и именно это позволило Марсу оценить по достоинству то богатство, которое сберегла для него любимая. Сумел он и не истерзать ее, лишая невинности — не только потому, что умел это делать, натренировавшись на германских пленницах, вешавшихся на красавца-победителя в надежде упрочить свое положение в новых обстоятельствах, но и потому, что любил ее бесконечно и все, что делал с ней, делал не ради себя, а ради ее счастья и удовольствия.

— Гайя, — он целовал ее ушко, невольно касаясь его изгибов кончиком языка, когда произносил слова. — Ты позволишь?

Она в ответ прикрыла глаза ресницами, и он, не прекращая целовать, проник рукой между ее бедер, почувствовав горячую, слегка скользкую влагу:

— Так ты ждешь меня, любимая? — он задыхался от счастья, едва сдерживая себя от вторжения в ее сокровенные тайны.

Гайя снова не ответила, но выгнулась ему навстречу, легко принимая его тело в свое. Они оба одновременно содрогнулись в волнах охватившего их обоих удивительного ощущения, которое Марс ни разу не испытывал в такой ситуации с другими женщинами.