Каждая мертвая мечта - Вегнер Роберт M - Страница 133

Еще нет. Пока не время.

Наступающая пехота пробежала с двести ярдов и снова сомкнула строй. Молодой Соловей почувствовал к ним нечто вроде уважения. Не следовало стыдиться такого, «Строфы воспитания» явственно говорили, что нет ничего дурного в том, чтобы удивляться боевым умениям врага. Благодаря этому ты не делаешь глупых ошибок, а победа тогда приобретает куда более сладкий вкус.

И снова, как и в прошлые атаки, легкая пехота отступила, обстреляв Буйволов дротиками и камнями из пращей, а тяжелая навалилась на стену их щитов. И снова зазвучал грохот, лязг стали и глухой вой из тысяч глоток. И снова Буйволы чуть прогнулись, отступили на полшага, а потом укрепили оборону в опасных местах и остановили врага. А потом столкнули его на полшага назад и, воткнув края щитов в землю, победно зарычали.

Никто их не сдвинет с места. Никто и ничто.

Грест уже научился опознавать миг, когда атакующие откатятся. Это был тот момент, когда копья коноверинской пехоты покрывались кровью, а бессильные удары в стену ростовых щитов становились даже громче, чем крики раненых и умирающих.

Время. Бунтовщики отступили от Буйволов, сперва медленно отходя, а потом двигаясь все быстрее, все более ломая строй. Легкая пехота двинулась вперед, чтобы метнуть последние снаряды, тяжелая еще не смыкалась в отряды, зная, что ее ждет как минимум один залп машин…

Отряды повстанцев хорошенько перемешались.

Позади Соловьев заиграли горны:

«За Агара и Коноверин! Вперед!»

Грест Эйвире поскакал вперед вместе с остальными двумя сотнями своих братьев из пердии. Другие отряды последовали за ними, но их был первым. Через десяток шагов они перешли в галоп. Наискось, прямо в сторону бегущей пехоты.

Грест привстал в седле, натянул лук. Первая стрела, вторая, третья, четвертая, пятая. Каждую он посылал по все более пологой траектории, все точнее выбирая цели. Последнюю — шестую — всадил с расстояния тридцати ярдов в середину груди худого подростка, который как раз пытался раскрутить пращу, а потом одним движением опустил лук в сагайдак, сунул левую руку в ухват щита, а правой выдернул саблю.

Еще успел рубануть пращника по голове — а потом они ворвались в разомкнутые ряды пеших.

Несколько мгновений коноверинцы опрокидывали бунтовщиков одним напором тел, кони кусались и топтали врага с яростью вышколенных к бою животных. Соловей ударил слева, справа, хлестнул по рукам, заслоняющим светлую голову, отбил щитом замах насаженной вертикально на рукоять косы и кончиком клинка попал атакующему в лицо. Мужчина завыл и упал на колени, другой всадник из пердии на полном скаку растоптал его.

— Внимание!

Герст глянул в сторону, куда показывал кричащий, и сразу понял, в чем дело.

Бунтовщики частично развели фургоны, составляющие стены лагеря, и из-за них вырвалось несколько сотен всадников, устремившись на помощь пехоте.

Воины Рода Соловья уже несколько раз сталкивались с кавалерией Кровавого Кахелле и знали ее достаточно неплохо. Повстанцы редко захватывали боевых лошадей, потому сажали на них лучших всадников. К тому же оснащены они были лучшим трофейным оружием, панцирями и шлемами.

Ну наконец-то! Достойный противник!

Горн остановил их отряд на месте, дал несколько ударов сердца на то, чтобы выровнять строй. Они оторвались от пехоты и ринулись навстречу бунтовщикам.

Шли галопом, а расстояние между ними и атакующей кавалерией рабов уменьшалось на глазах. Пердия летела все быстрее и быстрее, кони перешли в атакующий галоп, вытянулись над землей, уже был виден блеск глаз противника.

Горн настойчиво запел, и перед самым столкновением они сомкнулись в широкую — на десятка полтора коней — стену стали, копыт и конских морд.

Ударили! Грудь в грудь, голова в голову. Кони падали на землю или вставали дыбом, молотя ногами, и тянулись к другим лошадям окровавленными зубами. Вопли, скулеж, ржанье на долю мгновения опередили лязг стали.

Грест парировал удар, нанесенный саблей, рубанул противника рукоятью в лицо — так, что вышиб того из седла; в этот момент кто-то обрушил топор на его щит, он контратаковал, но промахнулся — и наконец смог пробиться сквозь линию вражеской кавалерии.

Рабов было не слишком много.

Он глянул вправо. Пехота убегала в беспорядке, но немалая ее часть собралась в кучу и, похоже, готовилась идти на выручку коннице. Из-за первого вала выдвинулся крупный отряд пикинеров и тоже направился к ним.

Неважно. Они успеют закончить тут, прежде чем пехотинцы доберутся до места.

Краем глаза он заметил движение, развернулся, одновременно поднимая щит и выполняя отчаянный укол в грудь врага.

Попал прямо в сердце.

И замер.

Неразумные люди говорят, что такие вещи не должны случаться. Не должны, если в мире есть хотя бы нечто похожее на справедливость, порядок и нормальность. Но мудрые говорят, что нечего плакать над пролитым молоком, а справедливость и порядок существуют только там, где люди достаточно рассудительны и сильны, чтобы таковые соблюдать.

Мать назвала его Охером, в честь прадеда. Воспитала его на плантации, владелец которой кроме драгоценных приправ разводил и коней. А у мальчика всегда был талант к лошадям.

Такой вот дар.

Он рос на плантации, сперва помогая при конюшнях, чистя стойла и лошадей, а после, когда хозяин распознал самородка, — объезжая двух- и трехлеток и мчась наперегонки на устраиваемых аристократией состязаниях. Никогда не пытался убегать, даже обладая самым быстрым из коней, потому что его родные были бы тогда наказаны.

Потом умерла мать, а через год — и отец.

Хозяин оценил его умения и поднял в ранге до «пепельного», сменил ошейник с железного на кожаный, подбитый атласом. Но ошейник — это ошейник, потому, когда вспыхнуло восстание, Охер взял коня и сбежал вместе с братьями и их женами.

Командиры кавалерии повстанцев только раз окинули беглеца взглядом — и оставили ему коня, дали панцирь, шлем и топор в руки.

С этого времени он много часов в день тренировался с оружием, а кроме того, служил гонцом и вестовым. Однажды даже принял участие в настоящей схватке, в которой ему удалось не погибнуть.

А теперь вокруг буйствовала смерть, его друзья сражались с Соловьями, чтобы дать сраной пехоте время для бегства, а перед ним оказался один из этих сукиных детей, который как ни в чем не бывало остановился и смотрел на их отряды.

Охер поднял коня на дыбы и бросился на врага, привстав в стременах для атаки посильнее. Противник развернулся, ведомый предчувствием, попытался поднять щит, но Охер ударил изо всех сил, подгоняемый страхом и яростью. И даже когда увидел лицо того второго, когда понял его похожий на смерть ступор, а нечто поцеловало Охера прямо в сердце, не сумел сдержать удар, потому что тяжелый топор уже резал воздух.

Достал противника над краем слишком низко поднятого щита, разрубая ему шею над ключицей.

Некогда, прежде чем он попал в ахир, у него был брат. Они любили вместе играть, будучи почти неразлучны, поскольку ведь — близнецы. За прошедшие годы он почти забыл о брате с таким же, как и у него, лицом. В гнезде встретил новых братьев. В мире ребенка невольников такие вещи не были чем-то необычным.

Некогда его брата продали, словно мешочек перца, хотя и за куда меньшую цену. А прежде они были почти неразлучны, поскольку ведь — близнецы. За прошедшие годы он почти забыл о брате с таким же, как и у него, лицом. В мире ребенка невольников люди непрерывно появлялись и исчезали.

Позже рассказывали, что посреди поля битвы, между позициями Соловьев и лагерем невольничьей армии, некоторое время стояли два коня. Их всадники были мертвы, но продолжали обниматься, сцепившись так, словно один пытался удержать другого от падения, а их кони даже не пробовали сдвинуться с места.