Дети победителей
(Роман-расследование) - Асланьян Юрий Иванович - Страница 57

До меня наконец дошло, что ни Валя, ни Оксана, ни другая ля-бля из приемной компании «ДАНАЯ» соединять меня с кабинетом любимого олигарха не собираются.

Тогда я решил найти помощника Алохина по фамилии Вдовинский. Полноватый, лысоватый, обрюзгший человек встретил меня по-деловому — быстро налил себе кофе, положил на стол чистый лист бумаги, взял авторучку и приготовился слушать. Мне кофе не предложил.

Я разглядывал юриста секунд, наверное, пять. Я пытался определить коэффициент клещевого энцефалита — риска, которому подвергаю себя, общаясь с этим крохотным, неизвестным, но, похоже, очень живым существом.

Человек был из разряда «гитаристов», как говорил Женя Матвеев. Попросишь такого песню спеть, сядет он со своим инструментом — и настраивает его, настраивает, настраивает… Так и хочется дать по этому склоненному к деке затылку, настырной головке. Потому что голова — у человека, а головка — это у члена.

В конце концов помощник Алохина тихо, очень тихо сказал, что цифра, которую я назвал, слишком большая. Я это выдержал. Но после того как он начал рассуждать о редакционной работе, я покинул помещение: успешные выборы — какие могут быть еще оценки? Кидалы-профессионалы! Ну я и пошел «блинчиком» по воде моей жизни.

Я обратил внимание на его взгляд — хитрый и ленивый. «Как у тяжеловоза», — говорил про такой взгляд Сережа Бородулин.

Скажи, а ну-ка скажи мне, кто твой помощник? И я такое скажу тебе… Я тебе такое скажу… Короче, у меня поднялась температура — я заболел мировым разочарованием. Всегда так: пока тебе не стукнут по вестибулярному аппарату, ты живешь в замечательной стране России и даже не знаешь, где это — Чечня, Краслаг или Баренцево море.

Я вспомнил женщину с грудью, напоминающей бампер белорусского самосвала, бывшего секретаря комсомольской организации пермской обувной фабрики, вспомнил — и тихо выматерился. Вышел на улицу, на остановке прочитал объявление: «Потерялась собака, карликовый пудель, черного цвета, с сединой, с бельмом на глазу и шрамом на шее. Собака старая. За вознаграждение». Я стоял и думал об этом, наверное, одиноком старике, написавшем объявление. Мне почему-то показалось, что это старик. Из пяти лепестков четыре были оборваны. К чему бы это? Старик тронул людские сердца. Они ему звонили — эти четверо, которые оборвали лепестки с телефонами.

1 мая, в Международный день солидарности трудящихся, в день рождения своей дочери Ксении, на переломе двух тысячелетий был убит поэт Борис Гашев.

На похоронах рядом со мной стоял ответственный секретарь «Вечерки» Борис Пахучих. На поминках, выпив рюмку, он мне рассказывал: «У меня было три брата — один умер от сердца, второй от печени, третьего убили во дворе собственного дома. У нас в редакции, кроме меня, работало еще три Бориса — Борис Львов умер от сердца, Борис Филин — от печени, Бориса Гашева убили во дворе собственного дома…»

После того как в Чечне был расстрелян пермский ОМОН, Паша подарил трехкомнатную квартиру семье одного из погибших — и сделал так, чтобы об этом узнал каждый житель Прикамья. Телевидение говорило о событии несколько дней. А бывший муж Оксаны Шамильевны, с которым я когда-то служил в одном полку, сказал мне по телефону: «Тебе надо было бы погибнуть где-нибудь в Чечне, чтобы решить свою квартирную проблему…»

На следующий день я написал Алохину письмо, которое передал в приемную депутата Государственной Думы:

«Павел Владимирович, я не просил у вас денег. Я вообще ничего не просил у вас. Разговор шел о плате за успешную работу во время предвыборной кампании. И во время нашей последней встречи вы подтвердили, что решите мою проблему. Я настолько вам верил, что не стал требовать подписания договора…

Надеюсь на ваше слово».

Я лежал на кровати и смотрел в потолок, потом ниже — на свою любимую книжную полку: Венедикт Ерофеев, Сергей Довлатов, Варлам Шаламов… На полке справа стояли миниатюрные издания Пушкина, Есенина, Мандельштама. На них лежал маленький лосиный рожок, подаренный мне школьным другом Сережей Мыльниковым. Правее на стенке висела немецкая гитара, обломки которой я купил у поэтессы Марины Крашенинниковой. Когда-то гитара принадлежала ее отцу, писателю Аверниру Крашенинникову, умершему семь лет назад. Я отдал ее лучшему гитарному мастеру Перми, и тот восстановил инструмент. Рядом с ней висел мой портрет, выполненный маслом на холсте молодой художницей Татьяной Веретенниковой. Мне казалось, она ухватила основную черту моего облика — тот страшный утренний надлом во взгляде, который бывает неудачным утром.

Потом я пил кофе и читал газету Увидел информационное сообщение о суде над убийцами Бориса Гашева. Жертвоприношение Богу благополучия похоже на заводской конвейер. Пришла очередь исполнителей.

В понедельник у меня было окно между оперативкой и аппаратной. Я посетил судебное заседание над убийцами поэта.

Я готов был увидеть заполярных отморозков, но не эту пару: на скамье подсудимых сидела тридцатилетняя Татьяна Котова и восемнадцатилетний Алексей Мякишев.

Зал суда был небольшим, поэтому убийцы оказались за деревянным барьером неподалеку от меня. Они были так близко, будто мы сидели за одним столом.

Пришли жена и дочь поэта — Надежда Николаевна и Ксения Борисовна, другие родственники, коллеги Бориса по цеху.

Я внимательно слушал, что говорил прокурор, адвокат и сами подсудимые.

В день рождения своей дочери Ксении поэт сидел на лавочке в каре пятиэтажных домов. К нему подошли эти двое и заговорили. Свидетели, которым случилось видеть происходившее из окон, утверждали, что минут через пять женщина нанесла Борису удар ногой в голову. Потом ударила еще три раза.

Обвиняемые объясняли свое нападение так, будто убили в ссоре своего собутыльника. Будто Борис предложил им выпить водки и пива, а потом назвал Котову проституткой. Я уверен, что сделать это он мог только в ответ — на весьма агрессивное оскорбление в свой адрес. И потом — какая она проститутка? Сильнее, чем проблядушка, эту бабу назвать было нельзя.

Выяснилось, что у Котовой пятеро детей: троих она бросила в больнице, теперь они живут в детдомах, а двое — с ней.

Женщина, представительница органов социальной защиты, рассказывала: старший мальчик сбегал с последнего урока в школе, чтобы забрать младшего из садика. Братишки голодали, а мама пила, еблась и дралась. Органы соцзащиты добились, чтобы старший ребенок мог питаться хотя бы в школе.

Я внимательно рассматривал мамашу-убийцу, сидевшую за барьером. Было непохоже, чтоб это хлебало недоедало: статная, здоровая, красивая баба. Правда, с печатью обстоятельств на лице — в виде мешков под глазами. Когда она говорила — медленно и глухо, был заметен черный проем между зубами. А что, может быть, ей в бою выбили… Эта щербатость отпугивала, как дырка в черный барак, где она родилась, выросла и жила.

Свидетели утверждали: Котова била ногой сильно, расчетливо, точно. Но мне было понятно, что за яркой брутальностью убийцы скрывается глубоко деморализованная личность.

Алексей Мякишев, среднего роста и сложения, был ниже своей подруги — они сожительствовали. На внешней стороне руки, от запястья до локтя, виднелись многочисленные поперечные шрамы. Как объяснила Котова, Алексей наносил себе порезы сам — последний раз тогда, когда приревновал ее к соседу.

Возникало такое чувство, будто парень не понимал, о чем спрашивал его судья — он долго и мучительно вдумывался в смысл слов, отвечал вообще не то, путал имена и фамилии. Возможно, он пребывал в шоковом состоянии, вызванном публичным вниманием. Или разыгрывал недоумка? Ну, это вряд ли… У него под глазами тоже были мешки — от бессонницы и слез?

Я вздрогнул, когда прозвучало слово «Неволино». Оказалось, что Мякишев родом из этой деревни.

Я вырос в поселке Лагерь, лечился в деревне Неволино, служил на станции Решеты. Подозрительная биография, согласитесь. Кто скажет, что я не достоин федерального розыска? Но вот уже сорок лет, как меня никто не ищет. И этот мальчик родился в деревне Неволино, где школа-санаторий для туберкулезных детей, а сидеть будет, надо думать, на сибирской станции Решеты, где я охранял осужденных особого режима.