Дети победителей
(Роман-расследование) - Асланьян Юрий Иванович - Страница 52

— Говорят, ты стал главным редактором у Алохина? Я тебя понимаю. Но сочувствую, сочувствую, — закивала головой Нина Петрова, известная в богемной среде под прозвищем Торпеда, — одного не могу понять — как ты работаешь с Оксаной Шамильевной?

— Я с ней не работаю. Я хочу сказать, она мне мешает работать.

— Да-а? А сколько ты ей платишь?

— Я не работодатель — она пресс-секретарь Алохина!

— Дурак! — всплеснула руками Нина. — Мне рассказывали, ты носишь деньги дипломатами и все раздаешь своим авторам! Это что, правда?

— Конечно, — улыбнулся я Нине.

— Еще и мудак, — кивнула головой она, — я работала с ней в ту кампанию, когда Паша шел в Законодательное собрание. Треть всегда отдавала ей, как и другие… Обыкновенный откат.

— Но ведь суммы выписывает Севруг, — замер я, пораженный простотой мысли и дела. Нашего дела. Общего…

— Ты должен был делать откат обеим, — тут же парировала Нина, — при этом суммы надо было увеличить, естественно! А ты не договорился с ними, и в этом твоя роковая ошибка!

Нина знала об этом городе все и очень редко врала, иначе бы, при такой скорости языка и передвижения, уже скоро утратила бы доверие конфидентов.

И я, тупой-тупой, но уже начал понимать, что меня скоро «кинут»… Севруг вела себя так, будто на Центральном колхозном рынке приобрела сертификат девственницы. Но поскольку расплачивалась с нами исключительно черным налом, я начал регулярно делать копии с ведомостей двойной бухгалтерии, которые попадались в руки.

— Ты придурок, а не главный редактор, — сказал мне Леша Сиротенко из Кривого Рога, наливая пиво в пластиковый стакан, — ты обратил внимание на то, как сформулировано сообщение о машинах «скорой помощи»? Фирма «ДАНАЯ» не купила, а «поставила» технику… О чем это говорит, придурок? Предприятия области рассчитывались с Пермским областным фондом обязательного медицинского страхования векселями и другими делами… А «ДАНАЯ» провела для Пермского областного фонда обязательного медицинского страхования серию взаимозачетных операций, в результате которой и появились машины… Эти машины куплены на наши с тобой деньги, понял ты, главный редактор «Вашего дела»?

— И что, «ДАНАЯ» провела серию этих операций бесплатно?

— А ты что думаешь об этом, придурок? — он насмешливо посмотрел на меня.

Бог мой, я смутился, опустил голову, я вспомнил, что исполнительный директор ПОФОМС Науменко входит в Координационный совет «Нашего дела».

— И почему их никто не остановил?

— А ты не помнишь депутата Золотова? Это он раскрыл «серию этих операций»… А потом произошла автокатастрофа, в которой он погиб. Странная автокатастрофа…

Я сидел и горько печалился за свою молчаливую страну. Промолчала Науменко, когда Паша заявил о своей сомнительной благотворительности, промолчал проректор медакадемии, промолчал главный врач областной клинической больницы, промолчал главный врач областного противотуберкулезного диспансера… Уж они-то знали, какой Паша спонсор и меценат! Все они были членами Координационного совета движения. Они промолчали — и я медленно молчу, сучонок.

В благодарность за общество я решил одарить Сиротенко собственным произведением. Точнее, оно было написано древним баснописцем Эзопом, потом русским Иваном Крыловым, а на последнем этапе переделано советским зэками. Это был настоящий этап… В пересыльной тюрьме вечности присоединился к творческому процессу и я — сделал собственный вариант.

Я начал читать другу шедевр мировой литературы, который создавался в течение двух тысячелетий. Первым автором был грек, а последним — неизвестный армянский поэт:

«Ворона на бону у фрая сыр намылила, но так как штамповитая была, то сыр не схавала она, а села на суку — покантоваться. На ту беду конвой лису таранил — лисица сквозанула с-под конвоя и тихо к дереву на цирлах подошла, и стала ей по фене ботать: «Ворона, вспомни, как с тобой мы на бану ворочали углами, как с понтом мы с тобой атанду разбивали! Куши бы мы с тобой ломали… Ворона, сучкой буду я, твой паханок любил меня!» Ворона свой разинула курятник, сыр выпал — и лисица зажрала… Ворона шухер подняла: «Ах, падла старая, на понт меня взяла? Да если б сыр тебе я не пульнула, ты б точно дубаря дала! Вот я волку скажу — он за меня потянет мазу, он разорвет тебя, заразу! «С чего бы это, — молвила лисица, — волку позорному на зоне не сидится? Не гоношись — ты наших знаешь, ты что мне, птица, предъявляешь? Есть версия, что впала ты в маразм, что путаешь одышку и оргазм. Я не ботаник, чтоб сочувствовать барыге: не щелкай клювом — ты не в Красной книге». Мораль сей басни такова, что сучка рыжая права».

Мы с Лешей тогда здорово посмеялись. Какая разница, кто кого обманул в темном лесу? Надо думать, с кем ты собираешься базарить сегодня за завтраком. Милиционеры, эфэсбешники, армейские офицеры, предприниматели и налоговики, депутаты и бандиты — это одни и те же лица, одетые в разную форму. В мечети — партийный архив, а потом бандитская группировка, в православной церкви — стукачи и гомосеки. В соседнем городе к 50-летию СССР насадили парк, а потом к 100-летию Ленина прорубили в нем сто просек, объявив образцом декоративного искусства, а недавно, к пятилетию Августовской революции, назвали особо охраняемой природной территорией. На этом государственные реформы, слава богу, закончились.

Я снова вспоминал: красивая девушка оборачивается бригадиром проституток, а полковник в казачьей форме — опричником перестройки. Эффект манипулирования сознанием — самое страшное, что ожидает человечество в третьем тысячелетии. Почему я вспоминал? Потому что вывел формулу: на любой вопрос есть ответ — вспомни его.

Если хорошо сосредоточиться, можно вспомнить, о чем думал твой отец, когда первый раз ехал под конвоем по Транссибирской магистрали. Только надо очень хорошо сосредоточиться.

Я даже не знаю, почему так люблю поэзию. Живу в коммуналке, денег на хлеб не хватает, а люблю… Ответ нашел у Варлама Шаламова в «Афинских ночах»: «Разумного основания у нашей жизни нет — вот что доказывает наше время… Я увидел, что формализм Томаса Мора наполняется новым содержанием. Томас Мор в «Утопии» так определил четыре основные чувства человека, удовлетворение которых доставляет высшее блаженство по Мору. На первое место Мор поставил голод — удовлетворение съеденной пищей; второе по силе чувство — половое; третье — мочеиспускание; четвертое — дефекация». И далее у Варлама Тихоновича — о лагере: «У каждого грамотного фельдшера, сослуживца по аду, оказывается блокнот, куда записываются случайными разноцветными чернилами чужие стихи — не цитаты из Гегеля или Евангелия, а именно стихи. Вот, оказывается, какая потребность стоит за голодом, за половым чувством, за дефекацией и мочеиспусканием».

Вчера я до часу ночи смотрел художественный фильм «Арарат» с Шарлем Азнавуром, французским бардом армянского происхождения, в главной роли. Все понятно, но сильно по-западному. Я имею в виду Дикий Запад. Армяне уже настолько похожи на французов и американцев, что не отличить — жестами, интонацией, поведением. Сам Азнавур, как и другие эмигранты, не мчится на свободную родину. Потому что хочется европейского уровня жизни. Грустно, что нация распадается: сотни тысяч армян бросают свою страну на произвол мусульманских соседей только потому, что хотят сладко кушать, мягко спать и ездить в дорогих машинах. Когда комфорт становится дороже родины, тогда страна перестает существовать. Так было всегда — с Карфагеном, Римом и Византией. И так будет с остальными, и так станет, когда к стенам Перми подойдет многомиллионное войско босых, узкоглазых и голодных соседей.

Богатый всегда будет думать, что он умнее и трудолюбивее бедного. Верующий всегда будет гордиться тем, что он порядочнее и милосерднее неверующего. Трезвый всегда будет рассчитывать на то, что он сильнее и устойчивее пьяного.

Так будет всегда. Арарат превратится в пирамиду, а Ноев ковчег — в черный японский джип. Но сигарета дотлеет, и доллары кончатся, и охрана тихо предаст хозяина, продаст конкуренту. Так будет всегда: распадутся нации и все человечество. И человечество, которого уже нет, разрушится на песчинки, рассыплется на пылинки и молекулы — и в один момент будет снесено с лица Земли беспощадным космическим ветром. И до конца Вселенной будут мерцать в бездонной мгле миллиарды несостоявшихся человеческих жизней. Так уже было и будет — потому что жизнь проходит, а смерть — никогда.