Дети победителей
(Роман-расследование) - Асланьян Юрий Иванович - Страница 40

Плюс плата за аренду, охрану, продукты, эстраду… Представьте, знаменитый Пермский театр оперы и балета имени Петра Чайковского на четыре часа был превращен в элитный кабак. А за спиной жрущего зала пел сам Газманов!

Жлобская идея… Вышел еще какой-то певец в футболке, на которой хорошо прочитывалась крупная надпись: LONDON. Я подумал: если первую букву перевернуть вверх ногами, то получится точнее.

— Он похож на Жириновского, — кивнула на сцену молодая особа, сидевшая напротив.

— Не оскорбляйте Жириновского, моего любимого артиста… Эх, поросеночек с чесноком.

Наш столик стоял прямо в ложе — ну что, вы поняли? Что это такое — дело нашей жизни? Нашей сладкой, как виноград, соленой, как черная икра… Конечно, меня хватило на один час. Но я успел выпить несколько бокалов сухого красного — назло врагам народа. Пью только красное, как старый революционер. Правда, потом надоело, налил водки, нормальной, пермской, не кавказской, не казанской какой-нибудь.

— Ваша профессия — журналист? — спросила сидевшая напротив меня молодая женщина со знакомым лицом.

— Нет, я — поэт! — гордо ответил я и высоко поднял голову, чтобы вертикально вбить в себя стопку прозрачной водки.

— Вы? Поэт? — она даже привстала.

— Да, — скромно ответил я, небрежно наливая себе еще. — Я — автор сентиментальных и других похабных стихотворений.

— Почему же вы так пьете? — изумилась она. — От тоски?

— Нет, от ее предчувствия…

Да вспомнил: встречал я эту женщину в редакции сельской газеты «Нива». Коллеги по-доброму называли ее «несжатой полоской».

— Меня звать Татьяной, — представилась она, — а вы, я вспомнила, Юрий Иванович, поэт-метафорист!

— Нет! — отверг я предположение неопытной женщины. — Я — карьерист и тайный маньерист!

— Ха-ха, — весело покачала она головой, — а что вы думаете о том, какой след оставила Пермь в великой русской литературе XX века? Вы же помните, здесь происходило действие романа Пастернака «Доктор Живаго»… Вам нравится «Мелодия Лары» Мориса Жарра? Великолепный фильм, не правда ли?

— Великая русская литература была не в двадцатом, а в девятнадцатом веке, — вежливо поправил я ее, — в двадцатом — не великая, но оставившая свой дактилоскопический след… С каждым веком все меньше великих русских имен!

Ну, девушка опять сказала свое «ха-ха». Казалось, она была не в себе, но по сравнению со мной столь молода, что я не стал считаться с этическим правилом.

— А сколько вам лет? — спросил я так, будто поинтересовался, который час.

— Мои лучшие годы уже прошли, — печально произнесла Татьяна, — на солдатских кроватях…

— Что-о? — откинулся я к спинке стула.

— Да, — подтвердила она кивком головы, — мой папа командовал ротой, поэтому детство прошло в казарме.

И тут мой взгляд упал вниз — в партер, где за одним из столиков я увидел представителя президента России Сергея Николаевича Зайкова. Чиновник сидел и аккуратно хлопал своими белыми длинными ладошками только что отзвучавшему певцу. Я вспомнил эти ладошки, разведенные в стороны, а потом сведенные в замок: «Ничего не поделаешь — война…»

Мое терпение было похоже на сон. Оно кончилось, когда Паша Алохин начал реализовать мечту о сцене и всенародной любви. После его косноязычной речи я решил покинуть благородное собрание. А может быть, меня тронула темная вера Алохина в правое дело и левые деньги. Конечно, я не знал точно, но предполагал, что где-то существует та самая граница, ниже которой человеку опускаться нельзя. Я искал ее на ощупь, держался зубами за воздух, а руками — за отлакированные локти перил.

Надо бы пережить это, а кто переживет? Если даже большие деньги не гарантируют безопасности настолько, что приходится ставить милицейские наряды за портьерами и в туалетных кабинках.

И только бесконечность Вселенной все еще дает нам какую-то сумрачную надежду.

Вскоре в одной из газет появилась корреспонденция под заголовком «Движение самых умных» — материал, конечно, заказной: над текстом стояла фотография, на которой Валя и Паша держались за руки, будто в детском саду.

Я чуть не заплакал от умиления… Валечка, ты прелесть моя, карамелька, ты слаще водки! Это было похоже на автобусную остановку под названием «Мичуринские сады шахтеров “Каменный цветок”».

Вообще, объявить себя умным — всё равно что назвать окружающих недоумками. Оксана и Валентина от всей души настраивали людей против Алохина. Знакомые сочувствовали мне, понимали, что я пошел в пиарщики от безысходности, а не потому, что мне эти женщины нравятся. Ну кому они могут понравиться, господи?

Я, поддатый, шел по улице и тихо скандировал: «Это не женщина, а бампер белорусского самосвала!» Я шел, покачивался и скандировал. И ни один мент меня не остановил. Потому что все были в туалетах оперного театра, на своих боевых постах.

Я вам кто — «психотерапэвт»? Помните, как произносил это Кашпировский? Я психоаналитик? Психиатр? Священник? Или собутыльник? Почему вы всегда едете ко мне? Как говорили раньше про социологов, поток негативной информации — один из губительных параметров профессии. Был я социологом. А теперь приобрел опасную профессию журналиста. Опасную для здоровья. И жизни.

Да кто к тебе едет? Ты сам всех ведешь, сучонок!

На следующее утро, умываясь на кухне под краном холодной водой, я услышал тихие шаги, а потом — нервно-паралитический голос соседки Людки.

— Ты хотя бы помнишь, кого вчера в гости к себе привел?

Я начал вытирать лицо полотенцем и думать, точнее, вспоминать: да, взял бутылку вина, какого-то мужика пригласил к себе выпить, кажется, из соседнего подъезда, мелкого и беззубого… Но при чем тут Людка — она разговаривает со мной только в силу крайней необходимости, а такие вопросы никогда мне не задает. Тут, похоже, повод имеется.

— Даже не помню, как звать его, — покачал я головой.

— Володя его звать, — тут же ответила Людка, — двадцать три года на зоне, вор… Его всё Балатово знает, кроме тебя.

— Ты серьезно? — изумился я.

— Серьезно… — с издевкой произнесла она. — Когда я услышала шум и включила свет в коридоре, он как раз стиральную машину из твоей комнаты выносил!

— И что дальше? — испугался я за свою последнюю собственность: конечно, когда я встаю с похмелья, я не смотрю, стоит моя машина в углу комнаты или не стоит.

— Что-что… Велела ему занести машину обратно — сказала, иначе милицию вызову… Занес, куда он денется.

Я смотрел на свою соседку с растерянностью, восторгом и благодарностью. Я не ожидал от этой женщины столь благородного поступка, даже в том случае, если он ей ничего не стоил.

— Спасибо, Люда, — пробормотал я, — постараюсь, чтобы больше такого не было…

Я вернулся в комнату, сел на кровать и уставился в угол, где стояла она — стиральная машина «Малютка». Конечно, воровали и до Володи. Но самое интересное — кто и что воровал. Два раза подозрение пало на слесарей, обслуживающих дом. Один раз после них пропала мясорубка с кухни. В другой раз мы не нашли тяжелую медную ручку от душа, которая, по моим прикидкам, числилась ровесницей дома. Я вспомнил, что в шестидесятом году в России еще не было пунктов приема цветных металлов и медь, бронзу, алюминий можно было найти где угодно. Кстати, мясорубка тоже была цветной, из какого-то алюминиевого сплава. Ручку мы не смогли найти после ухода слесаря, который ремонтировал душ. Я смотрел на стиральную машину и думал о Володе, воре, которого знает всё Балатово, кроме меня. А следовало подумать о собственном образе жизни, губительном для здоровья и моих банковских счетов в швейцарских банках.

Наследственная война.

Неудача в Крымской войне склонила даже военное начальство к мысли о прекращении военных действий в Дагестане и признании над ним власти Шамиля… А Чечня, отказавшись от Шамиля, наконец-то высказалась за вхождение в Россию, причем нигде на Кавказе это не решалось так, как здесь: прямым голосованием на площадях. У народа (чеченцы так и зовут себя — нахче — народ) попросту не было своих ханов и беков.