Ангел-наблюдатель (СИ) - Буря Ирина - Страница 71

В общем, на какое-то время после приезда Анабель мы все успокоились. Анатолий мог приглядываться к своему наблюдателю только по выходным, я же занимался этим всякий раз, когда он появлялся — и чуть со смеху не умирал, чувствуя, как он замирает, как мышь в углу, когда я перед ним открытый ноутбук ставил. Стас держал ухо востро у нас наверху — на предмет появления малейших слухов по поводу изменений в политике отношения к ангельским детям. Макс продолжал вслушиваться и всматриваться в мысли Дары — кстати, именно тогда, по-моему, он впервые сообщил мне, что она предпочитает так себя называть.

А вот то, что летом в наших стройных, наконец-то, рядах сопротивления появилось подкрепление, первым заметил не он, а я. Что привело его в крайнее раздражение и, похоже, заронило ему в голову мысль о том, что стороннее, от случая к случаю, созерцание не идет ни в какое сравнение с ежедневным и тесным общением. Именно ту мысль, которая привела впоследствии к поистине радикальному смещению баланса сил в нашей устойчивой, как кукла-неваляшка, как нам казалось, команде. И, в конечном итоге, к той необратимой перемене в судьбе Татьяны и Анатолия.

В июле Татьяна и Анатолий с Игорем к морю уехали, а мы все лето в городе оставались — взяли с Галей отпуск по очереди, чтобы ее мать от Дары отдохнула, а мы — от нее. В августе, когда я с Дарой дома был, мы с ней много гуляли и однажды набрели на кукольное представление в открытом летнем театре. Дара следила за ним, как завороженная — до тех пор, пока актеры не вышли, вместе со своими куклами, на поклон.

— А почему они кукол танцевать заставляют? — спросила она, разочарованно надувшись. — Почему сами не танцуют? Почему они прячутся?

— Если хочешь, — предложил я, мысленно порадовавшись тому, что мне самому уже больше не нужно в невидимости возле нее находиться, — можно посмотреть спектакль, в котором актеры все сами делают.

Она не просто захотела, а немедленно, и мне пришлось срочно разыскать ей какую-то сказку в детском театре — со множеством всевозможных зверюшек. Это представление понравилось ей намного больше, хотя и на этот раз без вопросов не обошлось.

— Это не заяц, — решительным шепотом заявила мне она, как только на сцене показалось первое действующее лицо.

— Ну, конечно, — тихо объяснил ей я. — Это — человек в костюме зайца, которого он играет.

— А почему не настоящий? — допытывалась она.

— Потому что настоящий заяц не умеет говорить, — ответил я, поглядывая на соседей с извиняющимся видом. — И если он не будет говорить, как ты узнаешь, что он думает?

Она удивленно посмотрела на меня, но больше вопросов не задавала, как-то уж слишком пристально присматриваясь и прислушиваясь к событиям, разворачивающимся на сцене. Я с облегчением расслабился в своем кресле, но по дороге домой она снова меня огорошила.

Не успел я и рта раскрыть, чтобы спросить ее, кто из зверюшек понравился ей больше всех, как она повернула ко мне сосредоточенно нахмуренное личико.

— А они знали, что мы на них смотрим? — спросила она.

— Конечно, знали, — слегка сбился я с настроя обсудить всю сказку заново — от начала и до конца.

— А почему тогда они с нами не разговаривали? — Уголки губ у нее обиженно опустились.

— Но ведь они — актеры, — развел руками я. — Им нужно было показать нам эту сказку — так, чтобы она нам понравилась. А если нас все время об этом спрашивать, так когда же показывать?

Она снова задумалась — до самого дома, где она четко отрапортовала Гале, о чем было представление, кто в нем участвовал и почему одни понравились ей больше других. Я только головой крутил — саму историю она запомнила намного лучше, чем я.

Через пару дней я сел немного поработать, пока Дара играла в спальне. Вдруг оттуда послышался ее как-то непривычно меняющийся голос. Она говорила то тише, то громче, то глуше, то звонче, то с ворчливой интонацией, то с заискивающим попискиванием. Вспомнив о наблюдателе, я ринулся в спальню — и замер на ее пороге.

Наблюдатель там был — опять в противоположном углу от меня затаился, гад! — но Дара стояла вполоборота к нему — перед кроватью, на которую она усадила в ряд все свои мягкие игрушки. Одну из них, жирафа, она держала на руках и беседовала — то ли с ним, то ли от его имени со всем остальным зоопарком. Заметив меня краем глаза, она тут же замолчала и повернулась, настороженно глядя на меня снизу вверх.

— Даринка, ты чего? — озадаченно спросил я. На имя Дара у нас в доме Галя наложила решительное табу.

— Я играю, — коротко ответила она.

— Во что? — поинтересовался я.

— Я делаю сказку, — неохотно объяснила она. — Как в театре.

— А! — улыбнулся я, и сделал шаг в комнату. — Тогда тебе зрители нужны.

— Нет! — решительно замотала она головой. — Ты уже опоздал — ты сам говорил, что тех, кто не успел к началу, в театр не пускают.

У меня просто речь отобрало. В последнее время она взяла моду запоминать наши с Галей слова и нам же их и возвращать — в самый неподходящий с нашей точки зрения момент. И, главное, возразить мне было нечего — я действительно сам ей это сказал, когда подгонял ее во время сборов на ту сказку. Вот так и не пустили меня даже на галерку, в то время как этот истукан элитный, для которого закрытых дверей, понимаешь, не существует, из элитного же первого ряда Дарино представление смотрел.

Вскоре я заметил, что наблюдатель стал появляться чаще — чуть ли не каждый день — и его присутствие не ощущалось больше таким холодно-колючим. Представьте себе разницу между прикосновением к сосновой ветке в лесу в суровый мороз и в доме перед Новым Годом, если по ней «по шерсти» провести — это на заметку тем нашим коллегам, которым тоже, возможно, доведется с наблюдателями столкнуться.

А на Дару вдруг накатила безостановочная болтливость. Она уже давно говорила довольно правильным, взрослым языком — ко всяким «ляля», «ава» и «гули-гули» даже Галиной матери не удалось ее приучить — но тогда она вдруг принялась одаривать нас с Галей красочными комплиментами и требовать таких же в свой адрес.

— Даринка, так нехорошо, — не выдержал я однажды, когда мы с ней в парке гуляли. — Себя хвалить — некрасиво.

— Почему? — удивленно спросила она. — Это же правда, что мы — хорошие.

— Правда-то правда, — согласился я, неловко прокашлявшись, — но нужно подождать, пока тебе другие скажут, что ты молодец. А мы с мамой и так знаем, что ты у нас — замечательная девочка.

— А вот они, — быстро покрутив головой, кивнула она с торжествующим видом в сторону мальчика чуть старше ее и его мамы, копающихся в песочнице, — этого не знают. Значит, нужно им это сказать.

Наверно, сработало то, что в тот момент возле нас крутился наблюдатель и расположился он где-то между Дарой и тем мальчиком с мамой, на которых она мне указала. Проследив машинально взглядом за ее кивком и уткнувшись со всего размаху шестым ангельским чувством в черную дыру озадаченности в пространстве, я вдруг понял — просто всей кожей почуял! — что за внезапными переменами в Дарином поведении что-то кроется. Именно кроется — сама она о наблюдателе никогда не заговаривала, а я не мог же, в самом деле, об этом ее расспрашивать, чтобы она потом со всей детской непосредственностью и Галю в эту тайну посвятила!

Пришлось вызывать Макса. Отправив предварительно Галю по магазинам — одежду Даре на осень покупать; при таком подходе свободные, минимум, полдня были нам обеспечены.

Макс подъехал, когда мы с Дарой снова в парк направлялись — на всякий случай. Денег я Гале смог дать немного, и с моей удачей она могла их все прямо в первом магазине и потратить. Тут же позади нас выскочил и наблюдатель — я до сих пор не понимаю, каким образом они всегда заранее узнавали обо всех наших встречах. Неужели все же следили за нами? Это — на заметку нашему руководству, которое совершенно официально уведомило нас с Анатолием о том, что с переходом в постоянную видимость наблюдение с нас снято. Их предписания наблюдателям тоже позволено нарушать?