Ангел-наблюдатель (СИ) - Буря Ирина - Страница 187

— И это дает ему право и тебе грубить? — сделал я следующий вопрос чуть более наводящим.

— Он уже знает, что я вас тоже давно признала, — вздохнула она. — А значит, с его точки зрения, и все ваши цели и методы. И потом, я же — человек, а с людьми ему никогда особо интересно не было, как ни сложно мне это признавать. И теперь выходит, что к людям он так и не прибился, ваши ему враждебной цивилизацией кажутся, а мы — вообще предателями. И остался он один.

— Но ты же не станешь спорить, что чрезмерной общительностью он никогда не отличался, — уравновесил я прямоту утверждения мягкостью тона. — И вряд ли ты забыла, почему.

— Если ты о том, что он обман чувствует, — оживилась она, — то я об этом тоже много думала. И даже экспериментировать в последнее время начала. И заметила, что если я в мелочах вру — спрятала футболки, если их еще холодно надевать, и говорю, что не знаю, где они — он и ухом не ведет. Он не просто несоответствие между словами и реальностью улавливает, а их несовпадение даже не мыслям, а чувствам, скорее.

— Ты хочешь сказать, что он решил, — от удивления опять снесло меня в сторону излишней прямоты, — что мы все это время в глубине души разделяли мнение наблюдателя?

— Откуда мне знать, что он решил? — пожала плечами она. — На самом деле, я о другом. Я не совсем правильно только что сказала — он бы остался совсем один, если бы не Дарина. Мы его обманывали, и настаивали на своем объяснении интересующих его событий, и он это помнит, и сейчас уже не решается нам в чем бы то ни было верить. С ней же у него никогда ни уклончивости, ни выкручиваний не было. Они и спорили, и ссорились, но даже когда ей пришлось что-то скрывать от него, она не стала ничего выдумывать, а просто отошла в сторону.

Стрелку равновесия у меня качнуло еще дальше от мягкой рассудительности, пронесло мимо сдержанной прямоты и забросило в совершенно недопустимую с профессиональной точки зрения личную, эмоциональную и резкую оценку. И там и заклинило.

— Это она-то ничего не выдумывала? — рявкнул я. — Да она им всю жизнь крутит-вертит, как хочет! Может, скрывать от него она ничего и не умеет, но насобачилась так ему все свои фокусы преподносить, что он их за свои собственные сокровенные мысли и чаяния принимает.

— Вот если бы ты не только в голову ему заглядывал, — назидательно наставила на меня указательный палец Татьяна, — а еще и со стороны присматривался к тому, как они ведут себя друг с другом, то давно бы понял, что последнее слово всегда за ним остается. Это как у нас с тобой — сколько я с тобой ни спорю, сколько я тебя ни уговариваю, сколько я ни сопротивляюсь, все равно, в конечном итоге, по твоему выходит.

У меня опять речь отобрало. По моему выходит? Всегда? И это после того, как я смирился с тем, что мне всю жизнь приходилось, приходится и вечно будет приходиться во всем следовать совершенно безумным взрывам ее воображения? Но, спасибо отцам-архангелам, речь у меня в жесткой связке с рассудком никогда не находилась. Только потому его за ней и не утянуло. И он тут же включился в автоматический аварийный режим и сам переставил акценты. Точно, отобрало у меня речь — от радости. Что Татьяна признала, наконец, мою ведущую роль. Вот пусть и дальше в нее верит. А то, если выражение моего лица заронит сейчас в ее душу хоть намек на сомнение, рассудок увяжется за речью. Не справившись с последствиями.

И лицо, и речь прониклись серьезностью момента.

— Я был бы только рад, — проворчал я, чуть склонив голову в знак сдержанного признания заслуженного комплимента, — если бы из него все же вышел мужчина, а не тряпка.

— Выйдет, выйдет, — рассмеялась Татьяна, — он же во всем полная твоя копия! — На лицо ее снова набежала тень. — Но сначала ему самому нужно выйти из нынешней ситуации. Ваши его совсем не знают, наблюдатель одни только негативные отзывы о нем давал, мы его исключительно на себя замкнули, а теперь, когда он нам больше не верит, он и сам от всех закрылся.

— Татьяна, к чему ты ведешь? — окончательно отбросил я не оказывающие на нее никакого воздействия профессиональные приемы.

— Он сейчас не видит, — произнесла она, глядя как будто сквозь меня, — насколько крепко связан и с нами, и с вашими, и даже с людьми — с теми, кто был с ним открыт и искренен. Возьми хоть Олега и Марину, и нечего кривиться! Где-то я его понимаю — помню, как мы с родителями не видели и не слышали друг друга. Ты же сам мне тогда говорил, что первый шаг к разоружению делает более мудрый. Тебе и всем вашим по определению положено такими быть, но даже я старше его — значит, обязана быть мудрее. И я думаю, что сейчас это наше с тобой дело — вернуть его доверие, показать ему, что он может всецело полагаться не на одну только Дарину, убедить его в том, что среди ваших далеко не все такие, как его наблюдатель. А их — в том, что на земле такие, как он, намного быстрее людей становятся столь ценимыми вами личностями.

— Каким образом? — скептически бросил я. — С ним говорить нельзя, да он и слушать не хочет. К нашим стучаться — посмотрел я на начальство этих наблюдателей, дальше моего руководителя никакое обращение не дойдет.

— Не знаю, — покачала она головой. — Пока, наверно, никак — пока детей официально в известность о вас не поставят. Но это не значит, что не нужно думать. Ты же видишь, что и с ними, и с вашими все наши старые методы больше не срабатывают. Значит, нужно искать новые. В конце концов, ты — психолог или нет? — улыбнулась напоследок она.

Вот не люблю я, когда мне на профессиональную непригодность намекают! Каждому же известно, что своих близких ни учить, ни лечить нельзя, а моя специальность — это и то, и другое. С этим паршивцем малолетним у меня ни выдержки, ни отстраненности не хватает. Но Татьяне удалось, как всегда, пальцем мне под кожу забраться и оголенные нервы пощекотать. Неловко мне как-то стало. И тревожно — когда она говорит, что нужно думать, самое время мобилизовать все душевные и физические силы. Чтобы либо воплотить в жизнь — на пределе возможностей — то, что она придумает, либо бросить их все на ликвидацию последствий оного.

Знал бы я тогда, что придется совмещать одно с другим — за всеми пределами — под домашний арест их обоих посадил бы вместо того, чтобы голову себе сушить над самыми сложными случаями из моей обширной психологической практики, вспоминая, как мне удалось растормошить самых упрямых молчунов. Как я забыл, от кого Игорь унаследовал этот талант легион чертей в тихом омуте скрывать, который загнал меня таки на тот свет!

Более того, ни один из тщательно разработанных мной приемов так и не понадобился. Игорь с Дариной вернулись домой совершенно другими. Я даже мысленно шляпу перед Анабель снял. Поначалу они, конечно, рассказывали о том, как там время проводили, что видели, с кем познакомились, приветы нам от знакомых передавали — и клещами из них ничего вытаскивать не приходилось. Говорили они легко, оживленно, и в целом вели себя почти, как прежде — Дарина даже удвоила усилия, направленные на захват центральной позиции в нашей компании, но и у Игоря недавняя колючесть ни на людях, ни дома больше не просматривалась.

Но вскоре у меня появилось смутное ощущение, что Анабель определенно перестаралась в сглаживании острых углов. Или, возможно, ее обязали провести с Игорем и Дариной работу, направленную не на подготовку к плавному их вливанию в наше сообщество, а на полное затушевывание в их памяти любого упоминания о нем. Или, не исключено, обилие новых впечатлений эту функцию выполнило. Или, что еще более вероятно, отсутствие наблюдателей, которые в последнее время были для них, что красная тряпка для быка, оказало благостно умиротворяющее влияние на их смятенное сознание.

Но вступить с ним в переговоры с целью восстановления его доверия, поставленной передо мной Татьяной, мне так и не удалось. Ей, правда, тоже. Никаких поводов начать с ним разговор о наших отношениях он нам больше не давал, а когда мы пытались ненароком подвести его к ангельской теме, он уставлялся на нас с таким недоуменным выжиданием, что мы оба как-то терялись. Как прикажете беседовать об опасности поскользнуться зимой с жителем Африки?