Лейтенантами не рождаются - Ларионов Алексей Павлович - Страница 29

Весна наступила как-то незаметно, стало теплее в бараке, и вновь начались разговоры о побеге. Вынашивались разные планы и обдумывались варианты: можно было бежать через горы в Италию к партизанам, в Югославию к Тито, в нейтральную Швейцарию и очень заманчиво — во Францию, в отряды Сопротивления.

Наш блок (барак) располагался в трех метрах от колючей проволоки, за которой начинался крутой лесной спуск с горы. При определенных обстоятельствах условия для побега вселяли надежду. За проволокой часто ходил с винтовкой молодой поляк, видимо, он был ранен во Франции, из госпиталя уже выписан и отправлен на охрану лагеря до полного выздоровления. Его поведение вызывало определенный интерес, но было не совсем понятным. Когда поблизости не было немцев, он вступал с нами в разговоры и, как бы между прочим, давал понять, что в его ночное дежурство можно рискнуть совершить побег. Идея была очень заманчивой, но и риск при этом большой. Возникали различные вопросы, как и почему он оказался солдатом в немецкой армии, почему не ушел в армию Тито или в отряды Сопротивления во Францию и не является ли провокатором? Гестапо умело хорошо организовывать различные провокации, и мы это знали.

Вскоре мы наблюдали из лагеря, как немцы с собаками при участии местного населения и молодежной организации «Гитлерюгенд» прочесывали лесные массивы в горах. Во время ночного налета англо-американских тяжелых бомбардировщиков были подбиты два самолета, их команда выбросилась на парашютах. Это примерно двенадцать-пятнадцать хорошо вооруженных офицеров, знающих местность и готовых при задержании оказать вооруженное сопротивление. Какова судьба этих людей, мы не знали. Судя по поведению немецких солдат, охранявших лагерь и принимавших участие в этой операции, можно было догадываться, что часть англо-американцев была уничтожена, часть раненых взята в плен и кое-кто, видимо, ушел от облавы. Были убитые и раненые с немецкой стороны.

Для себя мы сделали вывод, что немцы умеют хорошо организовать преследование бежавших из лагеря и, что самое главное, при побеге нужно бояться не только солдат с собаками, но и цивильных немцев, особенно молодых сопляков из «Гитлерюгенд».

Рана на ноге зарастала очень медленно. В очередной осмотр немецким врачом я ему что-то не понравился. Судьба была решена. Из «ревира» меня выписали с предписанием отправить в рабочую команду в город Ханау.

К утру была сформирована команда военнопленных из 20 человек, и после завтрака под конвоем мы пошли на железнодорожную станцию города Бард-Орб. Когда спустились вниз с горы, на которой размещался наш лагерь, огляделись вокруг: какая красота предстала перед нашим взором! Высокие горы с заснеженными вершинами, покрытые сосновым лесом, прорезанные глубокими долинами, при ярком весеннем солнце сверкали белизной вверху, а внизу в долине поражала сочная зелень. Это была настоящая Швейцария или северная Италия, благо граница этих государств проходила совсем недалеко.

Примерно через 30–40 минут подошел поезд, и мы отправились к новому месту назначения. Пассажиры бросали на нас косые, недобрые взгляды, но в разговоры вступать не решались. Мы понимали, что у многих из них дети, мужья или другие родные, близкие сложили головы на восточном фронте, да и среди городских жителей было немало калек, получивших ранение в войне с нами. Лично для меня все было любопытно, начиная с вагонов поезда и самой железной дороги. В вагонах вдоль стенок было четыре двери, каждое открытое купе рассчитано на шесть посадочных мест, чистота в вагоне идеальная. Полотно железной дороги уже нашего, шпалы металлические, уложенные на толстый слой щебенки. Мелькающие отдельные домики «бауэров» и мелкие поселки утопали в зелени, поля ухожены, коровы и лошади все «крупногабаритные», дороги, как правило, асфальтированы или засыпаны гравием. На лицах немцев лежала какая-то печать: замкнутость и плохо скрываемое нервное напряжение. Понять их было можно: с восточного фронта постоянно шли похоронки, а в городах было страшнее, чем на фронте. Каждую ночь шли беспрерывные налеты англо-американской авиации, и все крупные города лежали в развалинах. Приближение часа расплаты за свои злодеяния немцы чувствовали, но отдалить его уже не могли. В жизни за все платят: за любовь, унижение и злодеяния.

Город Ханау встретил нас воздушной тревогой, шел очередной дневной налет авиации союзников. Самолеты летели на большой высоте, город не бомбили, «стучали» зенитки, осколки падали рядом. Все немцы ушли в укрытие, а нас положили вдоль насыпи и приказали не вставать. Конвоиры находились рядом, и было видно, как у них дрожали коленки.

Город Ханау небольшой, уютный, с одноэтажной застройкой, очень чистый, раньше был резиденцией русских царей во время отдыха.

Забегая вперед, отмечу, что на южной окраине города размещался крупный завод по производству резинотехнических изделий, в том числе и автомобильных шин, — это акционерное предприятие фирмы Данлоп, созданное на англо-немецком капитале. Англичане имели контрольный пакет и даже в войну получали хорошие дивиденды. На северной окраине поблизости от железнодорожной станции размещались крупные склады боеприпасов и мастерские по ремонту гужевого транспорта — место нашей работы.

Город Ханау был уничтожен и сожжен напалмом авиации союзников в течение пятнадцать минут. Ночью самолеты-разведчики световыми бомбами обозначили город, подошедший эшелон тяжелых бомбардировщиков сбросил бомбы и накрыл ковром напалмовых зажигалок. К утру все сгорело, город перестал существовать. Но что любопытно: на завод фирмы Данлоп упала только одна бомба, да и та на территорию, где жили восточные рабочие. Англичане берегли свое добро и завод бомбить не разрешали.

В рабочей команде нас встретили приветливо. Она только что начала формироваться, раньше нас уже приехало двадцать пять человек военнопленных. Нас всех разместили в кирпичном здании, бывшем когда-то складом. Мы быстро вдоль стен соорудили двухэтажные нары, набили матрацные наволочки соломой, получили какие-то тряпки в качестве одеял и начали обживать новое место.

Человек — удивительно разумное и неприхотливое животное, почти к любой обстановке быстро привыкает и, к сожалению, почти не ропщет на свою судьбу.

Вести себя в рабочей команде нужно было аккуратно, все провинности немцами-конвоирами записывались в журнал и в конце недели провинившихся заставляли пивными кружками чистить сортир. На это уходила вся ночь, и вонь стояла на дворе и в нашем бараке невозможная. Для немцев это было развлечением.

Через пару дней нас построили, заменили лагерную униформу на рабочую робу — старую французскую военную форму. У каждого на спине красной краской написали две буквы «SU», что, по мнению немцев, должно означать «пленный из Советского Союза». Подобное клеймо было еще у евреев. У них на спине желтой краской было написано «YU», что должно было означать «иуда», а на груди большая шестиконечная желтая звезда. Если кто-то осмеливался убрать эти знаки, то приговаривал себя к смертной казни.

Когда мы шли строем под конвоем солдат с собаками, мое внимание привлекало то, что почти на каждом углу у телефонных будок был черный плакат, на котором изображена тень человека в плаще с поднятым воротником и в шляпе, а внизу надпись: «Фаинд мит хорен» (враг подслушивает). Шпионаж друг за другом у немцев был развит больше, чем у нас, поэтому они не доверяли друг другу. Немцев повсюду сопровождала тень гестапо, даже лежа в постели и занимаясь любовью, они ощущали эту тень.

Прошло много времени, сейчас уже кое-что выветрилось из нашей памяти и памяти немцев, но все-таки любопытно вспомнить, что начиная с 1943 г. в Германии стали открываться специальные «случные» пункты. За первые два с половиной года войны немцы в России потеряли более двух миллионов солдат и офицеров, армия выросла до небывалых размеров, мужчин почти не осталось в городах. Среди женщин начались непристойные разговоры в отношении руководства страны, резко возросла проституция, упала нравственность нации. Геббельс предложил открыть в стране «случные» пункты с участием чистокровных арийцев и выдавать каждой вдове талон для удовлетворения своих потребностей. Вскоре эта акция прижилась и не вызывала у населения особых эмоций.