Серое братство (СИ) - Гуминский Валерий Михайлович - Страница 138

Корим по доброте душевной рассказал нам много интересного, чего даже Афлег не знал. Он то и дело похмыкивал, когда проводник открывал потаенные двери степных тайн. Ладофраги хотя и не слыли воинственным народом, но частенько совершали набеги на своих соседей: квензов и куши. Делалось это исключительно из-за женщин, которых крали для получения крепкого потомства. Впрочем, квензы тоже не брезговали таким же промыслом. Так уж велось у них исстари. Изредка случались стычки, от которых мало кому было проку. Повоевали — разбежались, похоронили убитых, и тут же — на поминках — сдружились.

— В последнее время ничего необычного не случалось? — нетерпеливо спросил Афлег, еле дождавшись, когда Корим закончит свой рассказ.

— Не слышал, — пожал плечами парень. — А вот новость, что баланги со своим вождем Ханваром собирают Степь на Большую Войну — это знают все. Он соблазнил даже горные племена умбров и полгов. Обещал им богатую добычу, рабов, золото, оружие. А ладофрагам этого не надо. Они и без войны имеют все, что обещает Ханвар.

— И откуда ты все знаешь? — хмыкнул барон, постукивая пальцами по рукоятке меча.

— У меня много друзей в Степи, — уклонился от прямого ответа Корим, — да и новости разносятся быстро.

Весь световой день мы продвигались под пристальным наблюдением ладофрагов, предпочитавших не приближаться к нам. Они постоянно менялись, словно передавая нас друг другу. Барон Афлег, обычно невозмутимый, начал без конца вытаскивать меч из ножен и со стуком возвращать обратно.

— Что вы, барон, нервничаете? — пытался успокоить я Афлега. — Кочевники лишь присматривают за нами, чтобы отряд не свернул с дороги, и не начал грабить их становища.

— Вадигор, мне претит безделье. Откуда я знаю, что у них на уме? Может, они пересчитывают, сколько бойцов в отряде? Я не удивлюсь, если завтра-послезавтра мы столкнемся со всей массой вонючих степняков.

— Сейчас мы ничего не сможем сделать, — я пожал плечами. Гоняться за десятком ненадоедливых кочевников представлялось мне глупым занятием. Глупым и никчемным. Не хотелось дробить отряд, тратить силы. А еще нас догоняла ночь. Солнце стремительно скатывалось за горизонт, и я предложил барону сделать большой привал с ночевкой. Афлег согласился.

В дозор ушел Ласар с полусотней всадников. Мы предпочли разбить наш отряд на три сотни. Первую возглавил Мастер со своим пятидесятником Барсуком. Опальный принц беспрекословно подчинился. После посещения Мадж-Арьи он как-то присмирел, притих и теперь частенько задумчиво смотрел вдаль, не замечая, по моему мнению, даже кусачих мошек на своем носу. Барон Афлег взял под свое командование тех людей, с которыми пришел к нам на помощь, и уже сам решал, как и кому командовать внутри сотни. Оставалось еще восемьдесят пять человек, командиром которых я поставил капитана Ласара. Башар, Шамир, Скотур и лейтенант Алоберн находились в этой неполной сотне. Я же, как маршал, командовал всем отрядом, остающейся все же пока разношерстной и не спаянной жесткой военной дисциплиной. Мы не прошли боевого крещения, после чего обычно рождается настоящий отряд, не разбитый по кучкам согласно статусу, обычаев, положения и прочей ерунды. Рано или поздно нам придется вступить в бой, где все это не будет играть никакой роли. Только рука к руке, надежда на товарища сбоку и сзади.

Бывалые бойцы использовали отдых по-разному, но каждый с пользой для себя. Большинство приводило в порядок амуницию, кто-то точил клинки. Я неторопливо обошел бивак, отметив про себя, что мне повезло с людьми. Они знали свое дело, и вмешиваться не пришлось.

Меня окликнул Мастер. Он в одиночестве сидел у костра и сосредоточенно крутил в руках свои сапоги. Огонь громко потрескивал, быстро съедая сухой колючий кустарник, росший в изобилии на склонах холмов. Увидев, что я подошел, он кивнул и пожаловался:

— Совсем прохудились. Негожая обувка у Схоора. Дрянь. Она настолько развалилась, что я чувствую землю через подошву.

— Так надень новые сапоги. Мы же закупили в Одеме кучу обуви.

— Ты прав. А то в бою мозоли натру — вот смеху будет!

— Зачем звал? — я оглянулся. Никто не обращал на нас внимания, даже Барсук и Башар, чьи голоса слышались у соседнего костра.

— Ты всерьез веришь, что королева жива?

Мастер решительно отбросил сапоги в сторону и блаженно вытянул ноги, морщась от жара пламени.

— Пока не увижу ее мертвой — да. У тебя другие мысли?

— Ханвар скоро узнает о нашей затее и перекроет все дороги. Драка неизбежна.

— Мы знали, на что идем.

— Слушай, Философ, — оборвал меня Мастер довольно грубо. — Мы подружились за то время, что были в Муфазаре. Но я всегда чувствовал, что ты держишь обиду на меня. До сих пор. Не надо говорить обратное! Зачем обманывать самого себя? Насильно не заставишь любить, ведь так? Я не прошу тебя быть моим лучшим другом. У меня и не было их никогда — я привык к одиночеству. Да все мы волки-одиночки! И Егерь, и Поэт! Ты другой. Серое Братство приняло тебя в свою стаю, думая, что овладело твоей душой и телом, силой и разумом. Ошиблись. Ты — другой, — повторив это, Мастер замолчал, что-то обдумывая, и потом продолжил: — Егерь никогда особо не старался сжать зубами строптивого щенка, которым был ты. Он даже снисходительно прощал твои ошибки, которые могли запросто привести к беде. Я тогда не догадывался, в чем причина. Теперь понял. Он готовит тебя к иной роли. Не потому, что ты подчиняешься ему, а именно из-за твоего упрямства. А еще ты любишь. У тебя есть женщина, ради которой ты собрал вместе разных людей, которые, вероятно, все полягут в Степи. Я завидую тебе, и хочу дать совет: бери сотню и скачи во весь дух к Сангару. А мы отвлечем степных крыс. Пока никто не сообразил, что мы горазды сотворить такие шутки, ты уже будешь у святилища. Ищи следы королевы, иди по запаху, выясни, где она.

— Так мы ослабим отряд, — возразил я. — Вы не выдержите удара Ханвара, а нас заарканят еще раньше. Пойдем вместе.

— Парень, не делай глупостей, — поморщился Мастер. — Излишнее геройство не приветствуется в Братстве. Зачем подвергать себя опасности, когда можно ее избежать? Зачастую я так тоже делал, что уж скрывать. Это не трусость, а благоразумие. Посуди сам: пойдем мы все на рога Ханвару…. Да будь нас сто или тысяча — его армия разметет всех на четыре стороны света! А мы обхитрим хитрого степняка! Я разговаривал с бароном — он согласен с моим планом.

— Значит, за моей спиной уже все решили? — я заупрямился по-мальчишески, умом понимая, что Мастер-то прав.

— Философ, — Мастер даже растерялся, — ты не понимаешь, что я тебе предлагаю? Егерь дал строгий наказ — беречь тебя. Извини, парень, но ты — не самый выдающийся боец Братства. Так почему я берегу тебя как девку на выданье? Почему такие почести щенку, а не мне, старому волку? Смотри сюда! Я тебе говорю: уходи в Сангар. Мастер останется в Степи, потому что свою миссию на земле он выполнил. Передашь Егерю, что я не держу зла ни на кого. Все. Устал я. Ты молод, способный. Женишься, будешь править Ваграмом. Забудь о Братстве, уходи к людям, будь как все. Поэт и Егерь не смогли вовремя соскочить с повозки — так ты уж постарайся.

«Благородство всегда подводило Вадигоров», — вспомнил я слова Брюнхильды на «Морском Льве». Я не был благороден по своей сути, потому что обманывал ради победы, ради целей и идей, которых придерживалось Братство. Потому что не спасал мир только из-за чести своего Ордена. Мы не играли в рыцарей, способных жертвовать своими жизнями ради десятки трусливых обывателей или спесивых властителей в лице графов, лордов или королей. Из всех ситуаций мы выжимали тот сок, который пило только наше Братство. Я понял игру и старался не ломать и не изменять правила. Мастер предлагал мне наилучший выход, исходя из этих правил. Из двух воинов стаи один мог выжить и принести пользы больше, чем все взятые. Спасая меня, он напоследок давал мне возможность самому почувствовать единство Ордена, дух единомышленника, то, без чего невозможно победить. Вот ради этого и существуют рыцари Серого Братства. Меня же ждала Корона Мира, которую я не хотел, но в то же время чувствовал ее притяжение. Она стала звать меня, затмевая образ Лации. С холодной отрешенностью я подумал, что образ девушки несколько стерся в моей памяти, а чувства, будоражившие кровь, улеглись на дно, покрылись жалкой тиной забвения. И уже нет сил вырваться из предательской грязи, ласково обволакивающей меня все плотнее и плотнее.