Южный ветер - Дуглас Норман - Страница 95

Нынешнее празднество застало мистера Эймза счастливым сверх всякой меры. В руки ему попал новый памфлет, анонимный, высмеивающий Герцогиню, прием которой в лоно Католической церкви был назначен как раз на день Святой Евлалии. Памфлет, несший оскорбительное название "Окуновение Герцогини", был скорее всего сочинен каким-то зубоскалом из клуба "Альфа и Омега", не одобрявшим воду ни в каком виде, даже если она используется для крещения. Напечатанный втихомолку, пасквиль широко разошелся по острову -- кое-кто утверждал, что автором его является мистер Ричардс, высокочтимый вице-президент упомянутого заведения. То была непристойная, анти-католическая листовка, содержавшая вульгарные выпады личного порядка и попахивающая атеизмом. Герцогиня, прослышав о ней, -- на Непенте все выходит наружу, -- до того расстроилась, что решила отменить или во всяком случае отсрочить церемонию своего публичного обращения. Представители духовенства, горестно сожалевшие о занятой ею позиции, собрались на чрезвычайное совещание, где было решено, что в данном случае полумерами ограничиваться не следует. Они выделили кругленькую сумму, позволявшую выкупить зловредный пасквиль у его обладателей на предмет последующего уничтожения.

Всего за один день на острове не осталось ни единого экземпляра листовки, если не считать того, что попал в собрание мистера Эймза. Мистер Эймз намеревался его сохранить. Он скорее умер бы, чем расстался с этим приобретением. Когда на его виллу явилась с велеречивыми обещаниями солидного барыша делегация священников, он изобразил полнейшее изумление направлением их поисков. В мистере Эймзе, бывшем до сей поры самой честностью, с презрением относившемся ко всякого рода уверткам и жульничеству, прорезался новый характер. Он врал совершенно как сивый мерин. Он врал даже лучше -- то есть не только убежденно, но и убедительно. Он врал, как может врать лишь обороняющий свои сокровища любитель библиографических курьезов. Он благодарил священников за визит вежливости и умолял их не тратить золота впустую. Он отозвался о себе, как о бедном затворнике, ничего не ведающем о путях мира сего и не жаждущем богатств, прибавив, словно бы спохватясь, что не так уж много и слышал об этом злосчастном листке. Тут, видимо, какая-то ошибка. Возможно, светские люди знают что-либо, к примеру, джентльмен, называющий себя епископом, болезненно-бледный джентльмен из Африки, который уделяет так много времени светским развлечениям, -- весьма возможно, что у него имеется свой экземпляр. Если господа желают, он с удовольствием выяснит, так ли это, выяснит, разумеется, без ненужной огласки.

Второй раз в жизни мистер Эймз совершил неблаговидный поступок. Джентльмены не лгут. Но в ту минуту ему не хотелось быть джентльменом. Ему хотелось сохранить памфлет.

После взаимного обмена многочисленными комплиментами и извинениями, достопочтенные гости удалились, более чем убежденные в правдивости ими услышанного. Мистер Эймз проводил их глазами до калитки, а затем -- для верности -- до середины спуска с холма и лишь после этого вытащил сокровище из тайника, в котором оно лежало среди ему подобных, и прижал его к сердцу. Он намеревался воспроизвести памфлет in extenso в особом приложении к изданию "Древностей" Перрелли, озаглавленном "Современная общественная история"...

Мистер Херд, в то яркое утро проталкивавшийся через толпу, наблюдая за праздничным шествием, ничего обо всем этом не знал. Шествие напомнило ему праздник Святого Додекануса, свидетелем которого он стал двенадцать дней назад, показавшись даже более экстравагантным. Но теперь он уже попривык к подобным зрелищам. Кроме того, в Африке ему случалось видеть и кое-что похлеще, правда, ненамного. Мысли его вновь обратились к смешливым людям с черной кожей, он вспомнил их всех -- вабитемба, м'тезо, кизибуби -- восхитительная орава жизнерадостных негодяев! Как бы они наслаждались этой веселой бессмыслицей. И буланга. Нет, право же, буланга это уж...

Тут кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и оказался лицом к лицу с миссис Мидоуз. Она улыбалась и выглядела как никогда счастливой.

-- Вот ты где, Томми! -- сказала она. -- Похоже, ты не очень рад меня видеть. Почему ты больше не приходишь к чаю? И почему у тебя такой мрачный вид? Он все же получил отставку. Через две-- три недели приедет сюда за мной. Ты рад, что тебе не придется сопровождать меня в Англию?

-- Рад безумно! -- ответил он, прилагая усилия, чтобы голос его прозвучал шутливо. Слова застревали в горле. Он ожидал встретить -- если вообще ожидал -- норовящую укрыться от людей, кающуюся преступницу. А эта женщина ликовала. Поразительно -- и ужасно.

-- Что-то с тобой не так, Томми. Наверное, прихватил мою мигрень. Помнишь, как ты всем интересовался? Как корил меня за увядшие розы? Если теперь придешь ко мне, тебя будут ждать свежие.

Совершенно безоблачный взгляд. Никто на свете еще не выглядел менее измученным угрызениями совести. Словно она убедила себя в правоте содеянного и выбросила его из головы, как нечто, не стоящее беспокойства. Беспечна, будто птичка. Если бы я собственными глазами не видел...

-- А у тебя мигрень прошла? -- не зная, что сказать, спросил он.

-- Навсегда. Я так много слышала об этом шествии, что решила спуститься и посмотреть на него. Ты ведь знаешь, предыдущее я пропустила. Кроме того, мне хотелось повидаться с друзьями, которых я в последнее время забросила. Я чувствую себя виноватой перед ними, -- прибавила она.

Епископ невольно сказал:

-- Виноватой ты не выглядишь.

-- А ты не суди по внешности!

-- Помню, ты во всем винила сирокко.

-- Больше не виню. Неужто женщине и передумать нельзя? Но что же тебя-то мучает?

-- Видимо, южный ветер, -- выдавил он.

Рассмеявшись, она заметила:

-- По-моему, с юга вообще ничего не дует. Но ты всегда был человеком со странностями, Томми. Ладно, если будешь хорошо себя вести, скоро увидишь красивый фейерверк. А мне придется съездить домой, покормить малыша.

-- Фейерверк среди бела дня? -- спросил он. -- Это что-то новое.

-- Среди бела дня! Ну разве не странные люди? Я думаю, им не хватает терпения, чтобы дождаться темноты.

Тут подошел Кит и с ним еще трое-четверо. Возможности поговорить с сестрой наедине епископу больше не представилось, вскоре она уехала, помахав ему на прощание парасолем и оставив его в полнейшем недоумении.

День и ночь он думал о кузине, уверенный в ее виновности и в то же время глубоко убежденный в прочности ее нравственных устоев. Что же такое сделал Мулен? Вероятно, угрожал ей каким-то разоблачением. Он был ее законным мужем, а значит мог превратить в кошмар и ее существование, и существование Мидоуза. Да и будущее ребенка было в опасности. Мулен мог предъявить на него права, а если и не мог, -- епископ не имел ясных понятий об отношении закона к незаконнорожденным, -- то попросил бы своего друга, Судью, отнять ребенка у матери или сделать еще что-либо ужасное в этом роде, на Судью в таких делах вполне можно было положиться. Счастье всей их семьи зависело лишь от его милосердия. Он сам довел ее до отчаяния. Мистер Херд начинал понимать. Однако понять -- этого еще мало. Понять может всякий.

Кит, взяв его под руку, сказал:

-- Приходите же посмотреть на мои японские вьюнки! Именно сейчас они само совершенство. Я просто обязан рассказать вам связанную с ними историю -- этакий безумный роман. В Европе никто, кроме меня, не знает, как их выращивать. Скоро один из них можно будет понюхать.

-- Так они пахнут? -- рассеянно осведомился епископ.

-- Пока нет. У вас очень утомленный вид, Херд, как будто вы не высыпались в последнее время. Не хотите присесть? Фейерверк можно посмотреть и с террасы. Вам бы стоило почитать "Дневник" Пипса. Я как раз это сейчас и делаю. У меня тоже настроение довольно паршивое. Еще одна весна кончается, -- что всегда наводит на меня тоску. А Пипс замечательно ее излечивает. Пипс это тонизирующее средство. Каждого англичанина следовало бы заставлять раз в три года пролистывать его, просто для душевного здравия.