«Сандал» пахнет порохом - Корецкий Данил Аркадьевич - Страница 30

Когда Парвиз вернулся к Аламуту, он замер от ужаса: словно ощетинившаяся колючками-пиками змея, вражеское войско двигалось вверх по спиральной дороге, будто сжимая смертельные кольца, наброшенные на последний оплот ассасинов. Парвиз не знал, что крепость Меймундиз – резиденция великого магистра Рукн ад-дина Хуршаха – тоже находится в осаде, но догадался об этом по обилию желтолицых узкоглазых воинов в окрестностях. Их было много тысяч, они разбили лагеря по всей округе, поставили свои юрты, жгли между ними костры, готовили пищу, тренировались быстро сворачивать шеренги в колонны, устраивали учебные бои на узких скальных карнизах, стреляли из луков в установленные на горных склонах мишени, учились карабкаться на скалы по приставным лестницам… Кузнечных и столярных дел мастера сужали колеи колес стенобитных машин и катапульт, чтобы они могли пройти по узкой горной дороге… Словом, войско готовилось в любой момент пойти на штурм.

Некоторое время молодой фидаин пребывал в растерянности. Сивуш был убит по дороге, в скоротечном бою с догнавшими их амирджандарами, и теперь он остался один против тьмы монгольских завоевателей. Что же делать?

Конечно, он знал, что может прийти к главному собору любого крупного азиатского или европейского города и по тайным знакам опознавания найти собрата по ордену, осевшего там под видом законопослушного местного жителя, который поможет выполнить задание: обеспечит приют, укрытие, снабдит деньгами, оружием… Но никакого задания в дальних странах у Парвиза не было, ему надо доложить результаты экспедиции коменданту Мухаммаду, но как это сделать? Крепость может продержаться довольно долго: в большие комнаты-резервуары Аламута собиралась дождевая и снеговая вода, а в хранилищах с продуктами было прохладно даже засушливым летом… Но как пробраться туда сквозь тысячи монголов? Но и сидеть, сложа руки, Парвиз не собирался. На заросшем лесом склоне он нашел небольшую пещеру, рядом с которой журчал ручей, где прятался днем от посторонних глаз.

Ночью, когда луна перевалила пик самой высокой башни Аламута, Парвиз подполз к монгольскому лагерю. Всадники по очереди охраняли подходы к огромной осадной катапульте, вокруг которой сидели и лежали у тлеющих костров не меньше пятидесяти воинов – охранников и обслуги. Свежий ветер доносил запах жареной баранины, Парвиз даже слюну проглотил. Но сейчас ему было не до еды. Конник в панцире из толстой кожи и железном шишаке, с копьем в руке, неспешно объезжал охраняемый периметр, и Парвиз пополз наперерез, сокращая расстояние с линией его движения. Спрятавшись между большими камнями, он замер и стал ждать, сжимая в руке широкий кинжал. Было бы удобней зажать его в зубах, но клинок отравлен, и хотя яд несколько месяцев не освежался, делать это не стоило. «А если он увидит меня с высоты седла? И пришпилит копьем, как скорпиона?»

Мерный топот копыт неотвратимо приближался, отступать было уже поздно. Но отступать он и не собирался. «Победа или смерть!» – вот лозунг ассасина. Луна зашла за тучу, теперь заметить его среди камней было практически невозможно. «Сам Аллах помогает мне», – решил Парвиз и приободрился. Передние мохнатые ноги низкорослого монгольского коня прошли совсем рядом с его головой… Выждав секунду, он, как атакующая гюрза, взлетел на круп, левой рукой обхватил всадника за туловище, а правой ударил в горло – снизу вверх.

– Хрусь! – с противным звуком кинжал вошел по самую рукоятку. Издав короткий хрип, монгол повалился вперед, конь заржал и взвился на дыбы. С трудом удержавшись, Парвиз сбросил труп и, ухватившись за уздечку, вернул животное к повиновению, похлопал по шее, погладил, и конь успокоился. Парвиз осмотрелся и прислушался. Никаких признаков тревоги у костров не заметно: ни всполошенного метания теней, ни лязга обнажаемых сабель, ни криков… До обостренного слуха доносились обрывки гортанных разговоров и смех. Он хотел завладеть доспехами, но они были запачканы кровью. Зато лук, колчан со стрелами, копье и сабля – стали его трофеями. Так же, как шлем и притороченный к седлу плащ, в которые Парвиз немедленно облачился. То, что вещи принадлежали только что убитому им воину, а шишак еще сохранял его тепло, ассасина ничуть не смущало.

Потом Парвиз нарвал жесткой высохшей травы и привязал несколько пучков к стрелам, сразу за наконечником. Достав огниво, поджег их и быстро выпустил горящие стрелы в чернеющую на фоне костров громаду катапульты – одну за другой. Описав дугу, пять клубочков огня, подобно падающим звездам пролетели около сотни локтей, несколько стрел со стуком вонзились в массивную деревянную конструкцию. Вначале это не привлекло внимания, а потом было поздно. Когда послышались испуганные крики и заметались темные фигуры, на них налетел черный всадник, как потом утверждали уцелевшие – в два раза больше обычного. Он рубил врагов саблей и пронзал копьем, от чего сумятица только усилилась. Деморализованные воины начали разбегаться, а страшный всадник преследовал их и рубил, колол, рубил, колол…

Потом, так же неожиданно, неизвестный мститель исчез, оставив на поляне несколько десятков трупов, и горящую катапульту.

Добравшись до своей пещеры, и хлестнув напоследок коня, чтобы ускакал подальше, Парвиз поел вяленого мяса и лепешки, найденные в седельной сумке убитого монгола, после чего заснул сном младенца. Совесть его была спокойна: он достойно выполнял свой долг.

Утром монголы, гортанно перекликаясь, прочесывали лес, но гораздо ниже пещеры, видно не решаясь подниматься по склону. К вечеру все успокоилось, но Парвизу стало ясно, что придется искать другое укрытие. Хотя где можно укрыться от тысяч раскосых, но острых глаз, он не имел понятия. К тому же, ему надо было любой ценой пройти в крепость, а как пробраться сквозь стоящее на горной дороге войско, он тоже не представлял. Разве что облачившись во вражескую форму? Вряд ли это возможно: уж слишком он не похож на монгола, да и языка не знает…

Когда спустились сумерки, Парвиз накинул трофейный плащ, надел шлем и вновь отправился на вылазку. Он сразу обнаружил, что монгольская армия пришла в движение: ощетинившиеся копьями отряды двигались по дороге на вершину Аламута, низкорослые, но сильные, монгольские лошади с мохнатыми ногами, тащили катапульты и стенобитные машины. Внизу были усилены караулы: лагеря объезжали парные патрули, и их число заметно увеличилось. Но он сумел пробраться сквозь линию оцепления и направился к большой войлочной юрте, с привязанной рядом парой лошадей, где по его расчетам должен был располагаться штаб.

Он уже приблизился к цели, когда из юрты выскочил маленький желтолицый китаец в широком халате и похожей на треуголку шапке. Это мог быть камнеметчик, огнеметчик, или арбалетчик – завоеватели доставляли их из захваченной части Китая тысячами. Но, судя по тому, что он очень торопился, и держал в руках свернутую трубочкой бумагу, это был курьер. Они столкнулись лицом к лицу. В просторном монгольском плаще и шишаке, закрывающем щеки, Парвиз надеялся, что не будет привлекать внимания. Но он ошибся. Китаец что-то спросил напряженным тоном и поднял фонарь, в котором плавал в плошке с жиром тускло горящий фитиль. Ни шлем, ни плащ не помогли: узкие глаза округлились от удивления и страха, но вскрикнуть он не успел – помог кинжал, который пробил сердце китайца насквозь… Однако Парвизу стало совершенно ясно, что никакая маскировка не поможет ему смешаться с войсками и даже близко подойти к воротам крепости! Значит, надо воевать – одному против всей армии!

Наложив стрелу на тетиву лука, а две зажав в зубах, Парвиз ворвался в юрту. Там, в тусклом свете такого же фонаря, писарь-китаец что-то писал под диктовку толстого и важного монгола, в богатой одежде, с удобством развалившегося в кресле с высокой спинкой и подлокотниками. По обе стороны от него застыли в настороженных позах два охранника. Но настороженность была вызвана скорей раболепием перед начальником, чем готовностью отразить нападение противника. И дальнейшие события это подтвердили. Парвиз вскинул лук и пустил стрелу в сердце толстяка, тот вскрикнул и обмяк, но остался довольно ровно сидеть в кресле: очевидно, на близком расстоянии стрела пробила его насквозь и пригвоздила к спинке. Вторая стрела уложила охранника. Только тогда его напарник вышел из оцепенения и схватился за саблю, но успел вытащить ее только наполовину: третья стрела пробила ему горло.