Срезающий время (СИ) - Борисов Алексей Николаевич - Страница 44

— Я тоже так мыслю, — сказал Полушкин.

— Одно меня беспокоит, Иван Иванович, — с грустью в голосе произнёс я, — как бы сданные нами бумажки не обрели вторую жизнь в нечестных руках.

— Есть подозрения?

— В нашу скудную эпоху, не способную породить ничего сопоставимого с величайшими мифами древности, самым действенным остаётся соблазн золотым тельцом. Мидасов, как говорится, много — жаль, Дионис всего один.

— А если ассигнации испортить?

— Хмм… Хорошая идея. На каждую поставить штамп: "Не является платёжным средством" или ещё что-нибудь. Ладно, после поговорим. А пока, за работу. Всё должно выглядеть так, словно грабители одержали победу. То есть ничего ценного остаться не должно и тело Збышека с собой.

— Тимофей, — крикнул Полушкин, — складывай трофеи в тюки. Я подсоблю.

Перегруженное ландо стало напоминать деревенскую телегу, опаздывающую на ярмарку. Вроде упаковали всё аккуратно, но с каждым поворотом или ямкой на дороге у меня возникало опасение, что вот-вот всё посыплется или не дай бог не выдержат рессоры. Снова, как по дороге из Тулы, за экипажем плелись лошади, с разницей лишь в том, что в этот раз мы никак не желали встретить ни одной живой души.

Трактир по дороге к Бресту имел несколько приятных для глаз, тела и желудка особенностей, отчего пользовался популярностью не только у путешественников и торговцев зерном, а ещё и у дворян. Он не был оплотом сельской тишины и невинности, однако своим внешним видом и крепкими стенами наводил на здравые и полезные мысли о безопасности, порядке и надёжности. Впрочем, все кому надо, были осведомлены, что трактир, больше похожий на гостиницу, принадлежит известной в Польше фамилии, а именно Сапегам. А у тех все доходные заведения всегда содержались в полном порядке. В дорогой гостевой комнате лежала медвежья шкура, имелась широкая деревянная кровать, напрочь лишённая целомудренного вида, с толстым матрацем и взбитыми подушками. Тёмно-зелёные с вышивкой и кисеёй занавески на окнах, туалетный столик и два кресла с вешалкой для шляп у двери. Соседние апартаменты, если и были чуточку скромнее, то не намного. Прочие, как и эта комната, содержались в строгой опрятности молоденькой и невероятно стройной служанкой Маришкой, какие родятся на свет только на севере Польши, в краю Больших Мазурских озёр, где нимфы соперничают своим станом с вытянутыми ввысь соснами, отражающимися в зеркальной глади девственно чистой воды. Эта красивая, с выразительными карими глазами деревенская девушка, выросшая на берегу Снярдвы, медлительно и величаво, как Наяда, ходила от комнаты к комнате, тихонько постукивая в двери и созывая к завтраку. Помимо того, что своим медовым видом она радовала мужскую аудиторию постояльцев, она же чистила и убирала весь этаж, подавала полдники, обеды, ужины, мыла посуду, крахмалила бельё и молилась, каждый раз проходя возле распятия на стене.

Здесь мы отдыхали второй день к ряду и, само собой, искали возможность задержаться ещё, лишь бы вновь встретиться взглядом с девичьей красотой служанки. На завтрак подавались два блюда, оба питательные и сытные: омлет и бифштекс. Обжаренные в масле на сильном огне ломтики ржаного хлеба с солью и молодое вино. Анна Викентьевна столовалась рядом, но по договорённости мы были не знакомы, и всё общение не заходило дальше, чем было положено по этикету. Едва с блюдами было покончено, как со двора донёсся шум, и дверь в зал распахнулась. В столовую ввалились двое польских солдат с саблями наголо и пистолями в руках. Встав у входа, они пропустили вперёд унтер-офицера, а за ним показался сильно избитый, с перебинтованной головой Янык, подталкиваемый ещё одним военным, с карабином на плече.

— Это они! — закричал Янык, и упал на пол, явно не без помощи стоящего позади надзирателя.

— Пан Сигизмунд Жулиньский из Вильно? — обратился ко мне унтер-офицер с вопросом.

Я обернулся себе за спину, пытаясь обнаружить названного человека и не найдя там никого, с удивлением на лице ответил:

— Месье, — вытирая губы салфеткой, — клянусь своей честью, здесь нет никакого Сигизмунда Жулиньского. Тут вообще никого нет из Вильно.

Польский командир посмотрел на валявшегося на полу Яныка, затем перевёл взгляд на конвоира. Судя по встопорщенным усам, он выразил недовольство. Солдат с карабином тут же поддал юноше ногой по рёбрам и потащил за шкирку наружу.

— А-а-а! Усы у него рыжие! Больно! — запричитал Янык.

— Мы с другом и слугами, — как ни в чём не бывало, я продолжал рассказывать, — возвращаемся из монастыря францисканцев-реформаторов святого Францизска-Ассизкого, где божьей милостью нам позволили приобрести записки Роберто Белармино и бочку великолепного вина. Во всей Польше, днём с огнём такого не сыщешь. Кстати, книга лежит в моём номере, как и паспорта. Так что Вы нас с кем-то путаете.

— Паспорта? Иностранцы? — удивился унтер-офицер.

— Желаете взглянуть?

— Э-э… было бы весьма кстати, — произнёс поляк.

Неспешно встав из-за стола и отметив про себя, как Полушкин холоднокровно жуёт бифштекс и поглаживает ножик, я с унтером поднялся в гостиничный номер на втором этаже, где мы продолжили разговор.

— Любезный, — добавив строгости в голосе, произнёс я, — я путешествую по приглашению самого министра юстиции Феликса Любенского. Расскажите, по какому случаю весь этот переполох?

— Ежи Тыц, познанский пехотный — представился поляк. — Неделю назад, — начал он объяснять, рассматривая (так как не умел читать) письмо с росчерком министра и мой паспорт, — в Бохне ограбили и подожгли склады. Где-то с дюжину людей побили и евреев без счёта. А в воскресенье кто-то спалил дом Казимира Понятовского под Краковым. Позавчера же, в Тарнове, поймали вора, продававшего панские сапоги прямо с телеги из сожжённой усадьбы, на которой не один год в именье муку возили. Он-то и рассказал о Жулиньском из Вильно, пообещав опознать, дабы тут же не вздёрнули на суку.

Ещё раз убедившись, что в документах и свидетельствах главное — чтобы их воспринимали и прислушивались, я уже понял, как надо себя вести с польским унтер-офицером. Тем более что его откровенный взгляд на выпавших из портмоне двух наполеондоров и анкерок, в котором покоилась великолепная мадера, говорил сам за себя.

— С каких это пор магистрат верит на слово вору? — с удивлением произнёс я, пряча документы и разливая вино в походные кубки. Вы посмотрите на его рожу, я б такому и ржавый гвоздь не доверил. Он похож на одного мошенника, которого я как-то видел на ярмарке в Руане. Совсем как ваш ворюга. Личико детское, смотрит невинными глазами, а сам только и думает, как тебя облапошить.

— Всё так, как Вы говорите, однако этого душегуба, едущего на тарантасе вместе с каким-то паном, встретили по дороге управляющий именьем и ксёндз. Они подтвердили его слова: наглый, одноглазый, рыжий. Любой шляхтич при встрече со слугой Господа пожелает тому здоровья или добра в дороге, а этот даже и внимания не обратил. Князь Сулковский был в это время в Кракове и пообещал разобраться. По всем дорогам отправили егерей, а к Хельму выслали нас, так как этот мерзавец Жулиньский наверняка драпает сейчас к Московитам.

— Santé! — приподняв кубок на уровне глаз, произнёс я.

Поляк повторил тост на французский манер.

— Предполагаете догнать? — с сомнением в голосе спросил я.

— Тут, простите, и барану понятно, что за это время он уже чёрт знает где. Однако приказ надлежит исполнить. Но если честно, я сам родом из Вильно, всех шляхтичей знаю и Жулиньских там отродясь не жило. Можете мне верить, а все эти беды наверняка из-за упыря Збышека. По крайней мере, так все в Кракове говорят. Даже здесь вам каждый скажет, что этот тать, людей режет как овец и никого не боится, так как приходится родственником самому… — Тут унтер-офицер замолчал, боясь сболтнуть что-нибудь лишнего.

— А что ж Вас сюда-то занесло, — перебивая паузу, спросил я, — это ж дорога на Люблин?

— Хм… Пару стаканчиков винца бы, да и перекусить с утра не мешало. А тут повозки с грузом, да и трактир весьма известный кухней… Маришка (с придыханием)… Вот мы и завернули, проверить, так сказать.