Срезающий время (СИ) - Борисов Алексей Николаевич - Страница 23

— Добрый вечер, месье, — сказал незнакомец и прикрыл за собою дверь.

— Добрый, — сказали мы с Полушкиным одновременно и в этот момент подобрали отпавшие челюсти — незнакомец снял шляпу.

— А я Вас ищу, ищу, месье Иван Иванович, а Вы всё убегаете от меня и убегаете. Наобещали мне любви, а сами?

— Я ничего не обещал, — стал выкручиваться Полушкин.

— Как же, а кто сказал, что я достойна стихов? А? Станете отрицать? Так я сейчас Вам их сама прочту.

Она была красива. Лицо ее, даже когда на нем выражалось досадливое недоумение, казалось необыкновенно интересным и привлекательным. Ещё бы, она была в расцвете молодости, и очертания ее стройного стана отличались на редкость уместной округлостью, свидетельствуя о зрелости, равно как и о гибкости, и свои двадцать два года она несла легко и непринуждённо. И дело не в специальных гимнастических упражненьях — сама природа наградила её всем этим. Жульет поставила ногу на табурет и вынула из сапога своей тонкой в запястье рукой сложенный квадратиком и перевязанный красной лентой листок бумаги, и свет от горящих свечей в этот момент осветил её лицо. У нее был, по выражению поэтов, несколько утомленный цвет лица, крупный рот с полными губами, сверкающие жемчугом ровные зубы, милые ямочки на щеках, чуть вздёрнутый нос, и, когда она улыбалась, — а улыбалась она редко, — ямочки начинали играть, создавая кукольную внешность. Опаснейшее оружие для одиноких мужчин, вкупе с прелестными, искрящимися умом глазами — светло-изумрудными, сияющими то быстрым, то медлительно-нежным взором. Стянутые на затылке и связанные бантом густые белокурые волосы, искусно спрятанные за воротник, контрастировали с чёрным шейным платком, скрывающим какую-то тайну. На приёме у Градоначальника её изящную шею также покрывал шарф. Впрочем, иных контрастов и не было, как и примет в одежде: всё чёрное.

— Tout sera clair, au moins! Ах, всё забываю, месье Полушкин, французский — не сильная ваша черта. Прочтите, прежде чем задавать вопросы.

Исходя из короткого письма, перед нами находился властный представитель, принявший упавшее в связи с реформой знамя Тайной экспедиции, заверенное печатью соответствующего комитета и подписью. Для несведущего человека — весьма грозная бумага, заставляющая "падать ниц и отбивать поклоны", а если присмотреться, к сожалению для целого департамента, легко подделываемая. Я мог бы даже допустить, что нам предъявляли подлинник, но те обстоятельства, при которых всё это происходило, говорили об обратном.

— Вы уже совершили одну ошибку, — продолжала свой монолог дама, — месье, страшную ошибку. И если сегодня в этом кто-то ещё может сомневаться, то уже завтра никаких сомнений не останется. Так что без глупостей. Штуцер и лекало с Вами?

— В ландо, — ответил поручик.

— Я так и предполагала. Вы, Иван Иванович пока посидите, а мы с вашим другом немного прогуляемся, до ландо.

— Позвольте одеться, — попросил я.

Жульет недобро усмехнулась и вышла из комнаты, кивнув: мол, валяйте. В коридоре кто-то держал свечу, и это не ускользнуло от моего внимания.

— Иван Иваныч, — прошептал я Полушкину на ухо, застёгивая редингот, — нас сейчас станут убивать. Письмо — подложное. У меня в саквояже револьвер, вы видели, как я из него стрелял. Просто взведите курок и жмите на спусковой крючок, пистолет самовзводный, никаких подсыпаний пороха. Шесть выстрелов подряд.

— А как же Вы? — так же тихо прошептал поручик.

— У меня есть чем удивить. Если что, прорывайтесь к ландо, там арсенал.

Вскоре мы вышли на крыльцо гостевого дома. Как я и предполагал, Жульет была не одна. За дверью стояло два мордоворота, а третий, несомненно, самый опасный, с синяком под глазом и с палкой с набалдашником, страховал каждый наш шаг. Но и это оказалось не всё. У конюшни, возле амбара, на углах дома: везде стояли люди. С десяток в общей сложности и это только те, которые показались на глаза. Вполне возможно, это было сделано намеренно, так сказать, показать силу во избежание излишних идей, но мне от этого стало не легче. Все они были вооружены: кто пистолем, кто тесаком, а кто и вовсе кистенём или дубинкой.

В каретном амбаре горел масляный светильник, и колыхавшийся на сквозняке огонёк на кончике фитиля освещал весьма скверно, но этого света оказалось достаточно, дабы разглядеть всю сложившуюся картину. Чемоданы были вскрыты и разбросаны, а возле них, на соломе, валялся связанный и избитый Тимофей.

— Ваш кучер, — с толикой восхищения и я бы даже сказал с лестным и нескрываемым интересом, произнесла мадам, — известная скотина! Даже Жак не смог с ним совладать.

— Ты как там, Тимофей? — спросил я.

— Жив, вашблагородие. Ретировались бы Вы отсель.

Тот, что с палкой, собрался было пнуть Тимофея, но остановился, повинуясь невидимому мне жесту от Жульет.

— Доставайте штуцер! — требовательно произнесла она.

— Да, да, сию минуту, — произнёс я, и добавил для Тимофея: — хреново ты залёг там гренадёр, скатись к колесу.

Я нажал на клавишу замка, и закреплённый позади ландо контейнер в виде вытянутого шестигранника распахнулся. В этом водонепроницаемом отделении, вместе с запасом пороха и пуль в кожаных чехлах лежали два кавалерийских штуцера. Одной рукой я протянул кофр в сторону мадам, а второй утопил полку вниз, и как только та опустилась под край, открылось второе отделение.

— Bien! Voyons. - сказала Жульет, протягивая руку.

Мордоворот с палкой и я стали действовать практически одновременно. Он ткнул мне набалдашником в лицо, а я с револьвером в руке уже падал на землю. И то, что в какой-то момент Жульет оказалась между нами, дало мне шанс избежать удара.

Первая пуля угодила, к сожалению, в Жака. Не иначе как звериным чутьём он догадался, что что-то произойдёт опасное, и фактически прикрыл Жульет своим телом. Насколько эта милая дама оценила поступок своего слуги, можно было судить по следующим действиям. С криком: "Убить всех!" она просто толкнула его на меня и бросилась с кофром к дверям ангара. А дальше всё завертелось. Из темноты на свет влетели несколько человек с дубинками и, не опасаясь повторного выстрела, бросились на меня. В типичной ситуации начала девятнадцатого столетия, все их манёвры выглядели вполне оправдано, кабы не одно обстоятельство. И именно им я пользовался, совершенно не стесняясь. Бессмысленно сравнивать вооружение из-за разницы поколений, но в эту ночь я стал свидетелем того, как вылетает кремень из пистолета, и растерявшийся стрелок вынужден ретироваться. А как целился, как целился! Словно на дуэли: руку к груди приложил. Я два раза успел переместиться, пока менял барабан, а он всё дулом водил. Слава Богу, что нам попались не профессиональные военные, воспитанные на чётком исполнении приказа. Вскоре во дворе раздались хорошо мне знакомые выстрелы из револьвера. Иван Иванович стрелял с промежутками, не так как я — по две пули в мишень, но от этой манеры стрельбы результативность не страдала. Судя по воплям и визгам, Полушкин явно попал несколько раз.

Как-то сразу с криками: "бежим" и "рятуйте" утихла и стрельба. А под эти крики отчётливо слышался топот лошадей и щелчки кнута. И совсем скоро мы с Тимофеем появились во дворе. При свете луны пейзаж вышел несколько страшноватым. На крыльце, прямо на ступеньках, с распоротым брюхом лежало тело, в двух шагах от него труп не имел половины головы, а у вентиляционного окошка амбара с фитильной пищалью валялся ещё один. Полушкин показал дулом револьвера на последнего и прокомментировал:

— Тать пищаль уже в окошко совал. Там картечи с полторы дюжины в ствол влезет. Если б не дождик, он бы выстрелил…

"Однако, — подумал я, — и на старуху бывает проруха. Мне как-то в голову даже не пришло, что подобный выстрел "вслепую" мог оказаться роковым, и за этим окошком я даже не поглядывал. На волоске был, как говорится".

За полчаса до рассвета, когда луна утратила всю свою значимость, из монастыря появился монах, принимавший нас на постой. Он жил по своему собственному расписанию и был освобождён от обязанности, посещать заутреню службу. Молча оценив побоище, он лишь протянул руку и, получив в неё пятирублёвую ассигнацию, прошептал: "Грех, грех"…