Герой легенды (СИ) - Печёрин Тимофей - Страница 18

Кто-то торговался у лотка с одеждой. Причем сам торгаш, не желавший уступать ни грошика, имел вид оскорбленной невинности, будто королевские мантии продавал, а не простые домотканые штаны и рубашки.

Кто-то не покупал, а просто смеялся в голос… не иначе как над торговцем мясом, чей товар успела присмотреть для себя явно неплатежеспособная дворняга. И незаметно стянула с прилавка кусок, лежавший поближе к краю. Точнее, заметить-то ее торгаш заметил. Но только в последний момент, когда поздно было что-то предпринимать. Только и осталось, что шугнуть дворнягу палкой, а затем ею же замахнуться на ту компанию подростков, что восприняли произошедшее, как веселую комедию.

— А ну пшли вон! Бездельники! — сопроводил торговец свой жест такими словами. И юные весельчаки послушно удалились… впрочем, с подчеркнутой неспешностью да под собственный незатихающий смех.

А вот некий крестьянин продавал корову. Скептика-покупателя убеждая, что скотина эта не тощая, но стройная. И вовсе не старая, но просто порода у нее такая.

В общем, жизнь на рынке била ключом. И оставалось только постараться не утонуть в водах этого ключа. Сделать хотя бы это лично Сене казалось задачей не из легких. Уж очень мелкой величиной он себя ощущал на фоне толпы, заполонившей рыночную площадь — даже с парой телохранителей. Коих хотя бы не потерять среди людского сборища уже казалось чудом.

А ведь следовало еще привлечь к себе внимание всего этого человечьего моря. Но как это сделать, не имея под рукой мегафона, под ногами — трибуны, а поблизости — призов и подарков, на которые толпа бы обязательно клюнула?

Оставалось довольствоваться подручными средствами. В прямом смысле — то есть, руками, метающими молнии. Точнее, одной рукой; от второй, раненой, толку было мало.

Не хватало только повода пустить ее в ход. Да так, чтоб никто из торговцев, покупателей и просто прохожих-зевак не пострадал.

Остановившись сам и велев остановиться воинам из дружины, Сеня озирался по сторонам, пока людская река равнодушно обтекала всех троих — этакий скалистый остров. Наконец, Сеня приметил ворону, которой приспичило прогуляться по крыше одного из лотков. Вскинул руку; молния, даже при свете дня свернувшая ярко, прорезала воздух над головами заполонивших рынок людей.

Уже одно это заставило смолкнуть и остановиться хотя бы ближайших к Сене прохожих. Когда же подбитая молнией птица свалилась с крыши лотка и шлепнулась наземь кверху лапами, сначала замер, выпучив глаза, сидевший за этим лотком продавец. Затем и его покупатели, а также соседи по торговому ряду… их покупатели умолкли и застыли, глядя на свалившуюся, словно с небес ворону. А потом даже те, кому ни молния, ни подбитая ворона в поле зрения не попали, один за другим останавливались в нерешительности, потому что аналогичным образом поступали ближайшие к ним люди — стадный инстинкт рулил. Оставалось надеяться, что никто при этом не заорет «пожар!».

Не заорали. Напротив, словно волна тишины, экзистенциальная противоположность взрывной волны, поползла по рынку. Умолкали разговоры прохожих и покупателей, затихали призывные выкрики торгашей. Привычный для этого места шумовой фон неуклонно слабел.

— Колдун… колдовство! — затем прошелестел кто-то в толпе, и это слово, «колдовство» тоже не преминуло отправиться в прогулку по устам посетителей рынка.

А те из них, кто был к Сене ближе всех, повернули к нему лица с выражениями мрачной настороженности.

— Слушайте, люди! — выкрикнул тогда Сеня во весь голос, заглушая блуждавший по толпе ропот «колдун… колдовство», — не колдун я! Но Шайнма, посланник Хаода.

С этими словами он забрался на какой-то ящик, лежавший возле одного из лотков и, достав зажигалку, левой рукой с третьей попытки выщелкнул из нее огонек.

— Видите! — кричал он, поднимая над головой руку с зажигалкой и с досадой понимая, что видеть этот маленький огонек способны немногие. Особенно при свете дня.

К счастью, в экипировку воина дружины, как оказалось, входил небольшой факел, привязанный к поясу вместе с ножнами. И факел этот один из воинов, данный Сене в сопровождение, с готовностью подставил под огонек зажигалки.

Мгновение; единственное прикосновение руки того, кто назвался Шайнмой — и факел вспыхнул под восторженные вздохи стоявших рядом людей. Затем, погасив и спрятав зажигалку, Сеня взял факел из рук воина и, стоя на ящике, легонько размахивал им над головой.

— Видите! Видите! — кричал он, — только Хаод мог дать мне власть над своей стихией. Над огнем, способным сжечь любое отродье Тьмы как связку сухих дров!

— Шайнма… Шайнма… — зашелестело в толпе.

Кто-то бухнулся на колени. Кто-то отчаянно жестикулировал — очевидно, рисуя в воздухе священные знаки. И только торговец ближайшего к Сене лотка (на чей ящик тот, как видно, и забрался) сподобился более осмысленной реакции. Единственный из собравшихся, кто осмелился на вопрос:

— Зачем ты вернулся, Шайнма?

А вот тот факт, что посланник Хаода вообще остался жив (хотя Свидетели и пестуемая ими легенда утверждали обратное) торгаша с его практичным умом, похоже, не удивил. А может, торговец просто плохо помнил эту легенду. В любом случае, от Сени не укрылось такое невольное проявление инакомыслия. Это обнадеживало.

— Хаод послал меня, потому что избранный им народ живет во лжи, — начал Сеня, на ходу сочиняя собственную речь, — я пришел, чтобы открыть вам правду о себе. Правду, которую от вас скрывали на протяжении тысяч лет.

— Свидетели говорят, что Шайнма… настоящий погиб в бою с Маждулами, — недоверчиво проговорила полная женщина в толстом, заждавшемся стирки, платье.

Как Сеня ни храбрился, но пришлось ему набрать полную грудь воздуха, прежде чем произнести следующие слова:

— Свидетели врут. Обманывают вас вот уже пять тысяч лет!

Снова недовольный ропот прокатился по толпе. Да, нелегко было слышать такое о людях, Так долго считавшихся носителями истины и высшими авторитетами. А еще труднее было всем этим ушлым торговцам, почтенным отцам семейств, матронам… да пусть даже юнцам и пьяницам-неудачникам, тоже полагавшим за собой какие-то достоинства, признать, что всех их обвели вокруг пальца. Взрослых людей, не лишенных ума.

Не самое приятное открытие. И не самое безопасное для самооценки.

— Те, кому Свидетели приходятся потомками, — продолжал Сеня, повышая голос и стараясь перекричать ропот толпы, — не были свидетелями моей смерти. Но сами попытались убить меня! Подло нанеся удар в спину. Так не лучше ли теперь эту шайку называть не Свидетелями, а Предателями? Только вмешательство самого Хаода, бога Света сохранило мне жизнь. Но и спасенный… я вынужден был спать пять тысяч лет, прежде чем жизнь во мне… все мои силы восстановились окончательно. И вот теперь я пришел, чтобы открыть вам глаза, люди! И судить потомков предателей и лжецов!

Толпа раскололась. На одних было жалко смотреть — лица их не скрывали выражения растерянности и величайшего разочарования во всех привычных истинах, чуть ли не в самой прежней жизни. Другие бранились на разные голоса, ругая, кто Свидетелей, а кто самого Сеню-Шайнму.

Затем из рядов последних выступил коренастый, но уже лысеющий крестьянин средних лет, с взглядом, тяжелым как грозовые тучи.

— Слушай, Шайнма, — обратился он к Сене строгим голосом, каким, наверное, дома отчитывал расшалившегося сына, — ты говоришь, что Свидетели — лжецы и самозванцы. Но знаешь… они ведь помогли… помогают многим из нас. Вот мне, например. Мне хотелось солнечной теплой погоды… ну, чтобы огурцы росли лучше… ну и все остальное. Я отправился в ближайший храм Свидетелей и рассказал о своей просьбе. Мне сказали, что все будет, если я пожертвую немного денег… и чего-нибудь из живности… ну, что не жалко. Деньгу я пожертвовал, еще курицу в храм принес. Свидетели сожгли ее на своем алтаре, ритуалы все, какие полагаются, совершили. Так потом почти всю луну тепло и солнце стояло.

— Я понимаю, — машинально прикрылся Сеня этой дежурной фразой, на несколько мгновений смутившись перед напором крестьянина и его весомой в некотором смысле аргументацией.