Тень (ЛП) - Андрижески Дж. С. - Страница 79

Другие ученики Менлима будут сражаться на том поле, но не он. Он пока что не уверен, что чувствует по этому поводу — то ли гордость, то ли угрызения совести, то ли просто нервозность из-за одиночества и из-за того, что на него возложили ответственность за то, что раньше было только на словах. Он уже не видит и не чувствует видящих, с которыми он упражнялся месяцами, хоть и в других холмах, в более влажной загородной местности к северу.

Старик стоит возле него, но Нензи знает, что дядя тоже не сможет ему помочь.

Он всего лишь свидетель, безмолвный фантом, нависающий над ним, пока он смотрит на ту же разворачивающуюся сцену под звёздами. Они оба молча смотрят, как человеческие ряды множатся, заполняя поля внизу. Молодой видящий чувствует, что старик наблюдает за ним, выжидает, возможно, даже остерегается того, что он может сделать, но он впервые за всё время не чувствует себя запуганным.

Где-то там живёт различие.

То, что его дядя думает о нем, больше не имеет значения.

То, что имеет значение, что заставляет его нервничать прямо сейчас — что не даёт ему уснуть по ночам, заставляет смотреть в покров палатки, где он спит, или на звезды — это перспектива провалиться, подвести всех, за кого он несёт ответственность.

Какая-то перемена в личности и цели позволяет ему сосредоточиться на этом, игнорировать стоящего возле него видящего за исключением того, чем старик может ему помочь. Теперь его распаляет желание освоить эту роль, быть лучше, и не только в примитивных, механических навыках.

Он также должен вырасти в глубине, в понимании, в спектре способностей, нужных ему для выполнения своей миссии: военные, дипломатические, стратегические, ораторские, управленческие, организационные навыки.

Он теперь сознательно принимает необходимость прикладывать усилия, подгонять себя так, как он никогда не думал подгонять себя ранее.

Ему нужно стать совершенно иным существом.

Он каждую свободную минуту посвящает практике.

Ему снится работа с экстрасенсорными навыками, упражнения, которые можно попробовать, вещи, которые он может сделать со своим светом, если заставит его оперировать более и более деликатными градациями. Давление на людей, даже рукопашный бой — ко всему этому он теперь утратил интерес. Это закулисные игры, отвлечение. Это наскучило ему, потому что это уже не испытывает ту часть его, которую он ценит.

Когда он думает об этом, в его сознании встаёт образ женщины.

Он хмурится, вспоминая её лицо прошлой ночью, рвение в её свете, когда она смотрела на него. Но она его не видит — не больше, чем эти червяки видят его. Теперь ему тоже недостаточно этого, но он не видит никакого другого лёгкого решения для этой части его жизни. Его состязания больше не требуют от него использования света, но сейчас они значат для него не больше, чем раньше.

Он хочет большего. Он хочет чего-то настоящего.

Когда он смотрит вниз по холму, его концентрация обостряется.

Теперь его не устраивает просто делать так, как ему сказано. Он старается понять каждую структуру, что живёт в его свете, найти новые пути комбинирования этих структур, их совместной работы. Он читает древние тексты, пытаясь найти намёки и знания между строк — всё, что может подстегнуть его память о прошлых жизнях, о способностях, которые он ещё не пробудил.

Временами он читает и другие тексты. Он читает комментарии, особенно Любовную Песнь, пытаясь понять, как долго ему ещё придётся ждать её.

Он погружается в работу, ища всё, что может подтолкнуть его стать лучше, расширить свои лимиты. Он тренируется даже тогда, когда старика нет рядом. Он тренируется всегда, когда не вынужден заниматься другими обязанностями — например, всё более напряжённой военной муштровкой, которую он теперь получает и от видящих, и от людей, работающих на его дядю.

Теперь он постоянно измучен, он почти не спит. Он функционирует только на адреналине и целеустремлённости, ведь если он достигнет того, что должен сделать, если он преуспеет, то она найдёт его быстрее.

Но сегодняшний день — это ключевой рубеж. Это тест.

Первый тест. Первый настоящий тест.

Он нервничает. Он стоит на траве, одетый в тёмную рубашку и тёмные брюки, держится в тени растущих неподалёку деревьев ровно настолько, чтобы его не увидели из долины внизу.

Дядя говорит в его сознании, но он лишь наполовину слышит слова.

«Это всего лишь демонстрация, — мягко посылает пожилой видящий. — Мы не делали никаких ставок на то, кто победит в войне, которую червяки ведут между собой. Мы здесь лишь для того, чтобы помочь им отправиться туда, куда они уже хотят отправиться. Чтобы сделать это, мы должны притвориться, будто мы объединились с теми, кто нуждается в нас больше всего — с теми, кто достаточно отчаялся, чтобы посчитать нас своими союзниками».

Нензи не отводит взгляда от поля внизу.

Он признает слова другого.

Он слышал эти слова ранее, но они приносят какое-то фоновое успокоение, историю, в которую он может обрамить то, что собирается сделать.

Это упражнение. Как и любое экспериментальное оружие, он должен быть протестирован.

Его дядя продолжает тем же убаюкивающим тоном.

«…В результате мы выгодно привлечём внимание австро-венгерских сил. Завоюем их благосклонность через нечто подходяще драматичное, чему у них не будет логичного объяснения. Мы хотим получить покровительство этих людей на начальном этапе хотя бы для того, чтобы они помогли нам ослабить силы их противников-людей. Что более важно, это замаскирует наши истинные мотивы на данном деликатном этапе — или хотя бы всё запутает. В частности, мы не должны недооценивать угрозу России востоку. Немцы не смогут сражаться с этим медведем в одиночку, если им придётся разделиться и сражаться ещё и с югом».

Молодой видящий вновь кивает, показывая, что понимает, но на самом деле он не слушает.

Поводы для его беспокойства носят более срочный и личный характер.

«Как я узнаю, что подходящий момент настал? — спрашивает он. — Я не вижу их всех».

«Когда две армии вот-вот встретятся, тогда и настанет подходящий момент, — легко отвечает его дядя. — Просто начинай настолько близко к этому моменту, насколько ты сумеешь обоснованно рассчитать».

«Что, если я не сумею это контролировать?»

Его дядя лишь смотрит на него, и жёлтые глаза слегка блестят.

— Разве это так уж важно, племянник? — спрашивает он вслух на древнем диалекте прекси.

Глядя на него, Нензи тяжело сглатывает. После ещё одной паузы он качает головой и немного нервно щёлкает языком.

— Нет, — отвечает он на том же языке. — Это неважно.

— Тогда начинай, племянник. Когда будешь готов.

Нензи переводит взгляд на окутанное ночью поле и петляющую реку, залитую лунным светом.

Он видит массовые скопления людей, которые проворно, но уверенно движутся по неровной земле. Некоторые, похоже, окапываются в оборонительной позиции, готовясь к натиску с севера, но он смотрит на тех, что вдали, вооружённых амуницией и топливом. Он сосредотачивается на оружии, крупном и небольшом, ища всё воспламеняемое, что он может найти в наступающей армии.

При этом он начинает нащупывать другие нужные места в своём свете, структуры, которые он использует над своей головой.

Затем это происходит.

Это проносится мимо него шёпотом, смещением воздуха.

Приказ отдан где-то внизу.

Он наблюдает, как ряды начинают смыкаться.

Не отводя от них физического взгляда, он погружается глубже в свой свет.

Над его головой взрывается симфония, дополняемая теперь уже знакомым ощущением — почти чувственной утратой контроля. Далее происходит «складывание», и ему это кажется похожим на разжимание кулака, который он так долго держал стиснутым, что вовсе забыл о причинах этой хватки.

Он старается удержаться за карту, струящуюся через его свет, показывающую ему, куда нужно направить пламя, что делать, когда оно освободится, но потом происходит то слияние со всем, со светом воздуха и другими живыми огнями. Вибрация живых существ, плывущая вокруг них, полностью поднимает его из тела.