Еврейские литературные сказки - Перец Ицхок-Лейбуш - Страница 58

Назавтра пришлось людям новую дорогу по пескам прокладывать, назавтра люди узнали, что кто-то ночью нашел свою судьбу.

Несколько дней деревня ждала ребят, а о них ни слуху, ни духу.

Надо искать.

В такую-то ночь, конечно, что-то неладное могло случиться. И пустилась деревня по песчаному морю.

— Были здесь наши ребята?

Молчит песок.

— Четырнадцать ребят на конях поехали на ярмарку… Обратно они должны были везти золото в кошельках, вино в бутылках, а за пазухой — гостинцы для невест… Куда ж это все подевалось? Хоть бы след какой остался!

Молчит песок.

Прошли годы. Поцеловались водяное море с песчаным и сохранили тайну. Деревня юношей вскоре позабыла, только история про них и осталась.

Но земля и небо поклялись ничего не таить друг от друга. Пристали как-то к берегу лихие чужеземцы на корабле и пошли гулять по песку. Вскоре увидели они палку торчащую из песка. Разгребли песок и вдруг видят: рука держит палку, а рядом еще рука. Нашли там еще руку и целый клубок рук и ног.

И насчитали там четырнадцать голов, четырнадцать черепов, засыпанных песком и погребенных под ним.

И…

Была ли печаль краткой, была ли она долгой, а только сказке все равно конец.

ИЦИК МАНГЕР

Истории Гершла Зумервинта

Эти истории Гершл Зумервинт рассказывал мне в чайной Пантуле-гоя, в которую между пятью и шестью часами вечера заходят попить чайку носильщики, водовозы и другие трудяги-евреи.

Все истории, которые рассказывал Гершл, были совершенно невероятными, и все они были правдивы, потому что случились с ним самим.

Вот вы и до сего дня видите звезды на небе, но знаете ли вы, кого за это нужно благодарить? Гершла Зумервинта — вот кого.

Случилось это, когда он, Гершл, еще в хедер ходил. Было ему лет одиннадцать.

Другого такого озорника свет не видывал; порол его ребе сколько влезет, каждый новый канчик Гершл пробовал первым.

Но канчик ребе были просто ничто по сравнению со щипками мачехи.

Мама Гершла умерла при родах. Он родился сиротой.

А мачеха, которую папа через некоторое время привез из чужих краев, его, то есть Гершла, невзлюбила, и, признаться, было за что. Гершл ее изводил. Пошлет она его куда-нибудь сбегать, а он пропадет на целый день и домой вернется только к ужину.

Когда уработавшийся, усталый папа возвращался с рынка, мачеха выкладывала ему все, что у нее накипело: «Гершл такой да Гершл сякой».

Но папа у Гершла был добрый и ни разу даже пальцем его не тронул. Хотя, по правде говоря, очень переживал из-за «штучек» Гершла и, разумеется, беспокоился за него. Когда список мачехиных жалоб иссякал, он только грустно улыбался:

— Он еще выйдет в люди, не волнуйся, Злата. Вот увидишь, он выйдет в люди, только… в бедные люди.

Видя, что муж только отшучивается, мачеха сама взялась за дело. Она была мастерицей щипаться, ну и давай щипаться. От каждого щипка Гершл, как говорится, видел Краков с Лембергом.

И отвечал на ее щипки новыми «штучками» и новыми «шуточками».

Вот такой он был. Шалун, каких свет не видывал. Самый что ни на есть озорник.

У них в доме жил петух, да так вольготно, как у своего отца на винограднике. Этот петух делал, что хотел, гадил, где хотел. Никто к нему не приставал. Никто к ответу не призывал. Мачеха, которая рычала на Гершла злее собаки, ворковала с петухом нежнее голубки.

Верившая в чертей, духов и переселение душ, она вбила себе в голову, что в петуха переселилась душа ее первого мужа Герш-Мендла. Она узнала его по тому, как этот петух глядел искоса, как тряс головой. Вылитый Герш-Мендл.

Когда никого не было дома, она так и звала его «Герш-Мендл» и утирала фартуком глаза:

— Мучаешься, Герш-Мендл. Петухом стал, ой горе мне. Кто тебя просил бегать за каждой девкой, Герш-Мендл? Предупреждала я тебя, Герш-Мендл, вот ты и оборотился петухом, ой, горе мне.

А через минуту:

— Счастье твое, Герш-Мендл, что ты попал ко мне и я тебя узнала. Другие бы тебя давно зарезали, давно сварили да и забыть-позабыли.

Петух Герш-Мендл будто и вправду чувствовал, что мачеха ему друг. Узнал ли он, что когда-то она была его женой, Гершлу Зумервинту неизвестно. А о том, что ему неизвестно, он рассказывать не станет.

Сколько бы кур и петухов ни зарезали, Герш-Мендл-петух оставался цел, мачеха его берегла, стерегла и время от времени даже кормила ножками зарезанных кур.

Мачеха помнила, что ее первый муж, Герш-Мендл, больше всего на свете любил куриные ножки.

Гершл Зумервинт, понятное дело, ненавидел Герш-Мендла-петуха, потому что ненавидел мачеху.

И он изводил петуха, как только мог. О том, что перья у него выдергивал, не стоит и говорить.

Увидит Гершл, что петух задремал, — будит его. Встретит Гершл петуха на дворе, — гоняет его до тех пор, пока тот не вскочит на плетень и хрипло не закукарекает, призывая на помощь мачеху.

Заслышав отчаянный крик Герш-Мендла-петуха, мачеха, ни жива, ни мертва, бросалась избавлять его от рук Гершла.

Хрипенье петуха было для нее еще одной приметой того, что она имеет дело с перевоплощением своего первого мужа, да покоится он в мире. Тот точно так же хрипел, когда его, бывало, почтят вызовом к Торе.

Гонял однажды Гершл петуха по двору. Петух, распластав крылья, носился, как ошпаренный. Гершлу это страсть как нравилось. Он бегал за петухом и распевал песенку, которую придумал неделю назад, когда увидел, как петух клюет куриные ножки:

Петух, как обычно, вскочил от беды подальше на плетень. Но Гершл не оставил его в покое. Петух закукарекал, призывая на помощь мачеху. Но мачехи не было дома. Она как раз ушла за чем-то в бакалейную лавку. По дороге мачеха встретила Гитл-знахарку и разговорилась с ней о чертях, духах, переселении душ и прочих бабьих делах.

Вернувшись домой, она увидела, как Гершл, разгоряченный, счастливый, гоняется за петухом, а петух уже едва хрипит.

Не стоит и рассказывать, как схлопотал Гершл. Мачеха ему чуть уши не оторвала. Он еле вырвался из ее рук. Убегая, Гершл показал мачехе язык и пропел на всю улицу, так чтобы слышали стар и млад:

Мачеха взяла спасенного петуха на руки, прижала его к груди и прошептала:

— Мучаешься, Герш-Мендл, ой горе мне!

А вслед удиравшему Гершлу прокричала:

— Погоди-погоди, вот вернешься домой к ужину, получишь у меня!

Гершл, понятное дело, домой к ужину не вернулся. Голодный, слонялся он по улицам и представлял, как Герш-Мендл-петух клюет куриные ножки, а мачеха от всего сердца приговаривает:

— Кушай, кушай, Герш-Мендл, на здоровье!

Гершл раскаивался. И зачем ему это понадобилось? Теперь его гложет голод, а идти домой он боится.

Ночью, когда все уже спали, Гершл вернулся домой. Тихонько, на цыпочках, прокрался он на чердак и лег спать голодный.

Ему приснился странный сон: сам он — маленький петушок-задира. Мачеха, жирная, важная курица, приводит его первый раз в хедер.

А меламед — боже мой! — Герш-Мендл-петух. Он, как обычно, склоняет голову набок и спрашивает его: