Против течения (СИ) - Рогов Борис Григорьевич - Страница 119

С грехом пополам я всё-таки встаю на ноги и осматриваюсь. Как ни странно, это оказалась не очень глубокая земляная яма, со стенок которой свисали корни деревьев. Упираясь ногами в откос и подтягиваясь на руках, я с трудом выбираюсь к пролому в плите. Это именно пролом в старой бетонной плите, вернее даже не в плите, а в бетонном основании, в каком-то сооружении.

Вероятно, поверхностные стоки подмыли постепенно старую конструкцию, и я свалился в промоину.

«Старую конструкцию» — в моей голове словно сверкнула молния!

— Неужели? Господи! Не может быть! — пытаюсь я отогнать внезапную догадку. — А перемещение в 1979 год из 2018 может? Почему туда может, а обратно нет? Как же не хочется! Его там застрелили, а ему «не хочется», подсказывает мне внутренний голос.

Надо подниматься быстрее, выходить на свет и разбираться со всей этой ересью. Кто я? Где я? Когда я?

Я преодолеваю последний метр и оказываюсь среди бетонных покосившихся блоков. В десяти метрах светится яркая полоса солнечного света. Я узнаю место, с которого начались мои приключения.

Часы на руке, оказавшиеся всё теми же старенькими «Casio», показывают только одиннадцать часов. Получается, что я провёл в этом странном сне всего около часа. На боку у меня болтается кофр для аппарата. Старенький «Canon», к счастью, совершенно цел. Я, пользуясь глубокой тенью, пролистываю в аппарате последние кадры. Самый последний — смазан. Понятно, я же падал в промоину.

Ладно, хватит сидеть в руинах, пора выбираться к людям. Я весь покрыт пылью, глиной и мелким мусором. Даже в волосах какие-то соломинки. Надо срочно искать, где можно почиститься, а то стыдно в таком виде по заграницам рассекать. И эти проклятые комары, жуть сколько их тут…

Сердобольные тётушки на входе выдали одёжную щётку и помогли почиститься, с любопытством и жалостью выслушав рассказ про падение в яму.

— Не, не можно у нас падач! Ниц не падав ни разу. — На смешной смеси русского с польским уверяла меня старшая дежурная. Сначала я не придал этому никакого значения. Возраст женщин свидетельствовал, что они могли учить русский ещё в коммунистической Польше.

Зато из предостерегающих надписей исчез английский и появился русский. Это заставило меня более пристально приглядеться к окружающему пространству. Жаль, что тётушки оказались совершенно аполитичны и газет не читали.

— Милые девушки, — решил я рубануть напрямую, — что-то с памятью моей стало. Тут помню, тут не помню. Не скажете ли, существует ли Советский Союз?

— Матка боска, пан, наверно, в самом деле, сильно приложился, — женщины рассмеялись. — Вот уже тридцать лет как нема ниякого СССР. Вы, русские, тогда наконец-то взялись за ум и отпустили всех, кто не хотел жить с вами в одном лагере.

— Что-то тут не то, — подумал я. — Надо срочно возвращаться в Кентшин, включить ТВ, купить газет, посерфить Инет, а то может оказаться, что я со своими «новыми злотыми» из того XXI века окажусь не дееспособным. Если Родина окажется совершенно другой страной, становится не понятно, что делать и как возвращаться.

На стоянке перед главным входом в музей «Вольфшанце» стоит только одна такси. Какой марки и какого времени сказать сложно. В XXI веке модификаций так много и они так разнообразны, что судить по внешнему виду я и прежде не пытался.

— Дзень добры! — приветствую я водилу, — может ли пан взяч таки пенендзы?

— Яки, таки? — удивляется тот и берет у меня из рук купюру в двадцать злотых с усатым королём Болеславом.

Он долго с любопытством разглядывает её со всех сторон, смотрит на свет, даже обнюхивает. По всему видно, что такой банкноты он никогда не видел. Наконец, он поворачивается ко мне:

— Не, никды не видзев таку купюру. Двадзешёнт злотых вот таки, — он вытаскивает из кармана смятую двадцатку с каким-то очкастым мужиком, совсем не похожим на короля, хотя и с усами. — Но, пан, это очень маленькие пенендзы, на них только стакан хербаты можно купич.

— Может в качестве сувенира? — предлагаю я таксисту.

— Не можно, мам чворо дзеци, вшистких тшеба кармич, — с явным сожалением в голосе ответил усатый пан и вернул мне двадцатку.

Мне не привыкать. Автостоп — наше всё. Стоит мне выйти на трассу как останавливается обычное авто. Я уже ожидал увидеть что-то совершенно чуднóе, флайер какой-нибудь, но никак не подержанный «Opel Kadett». Зато за рулём был весёлый рыжий парень Фриц из Германии, который был рад подвезти меня до Кентшина. Фриц даже сносно мог говорить по-русски, от чего моё краткое путешествие оказалось ещё и полезным.

Я старался из всех сил контролировать свою речь, чтобы не дай бог не выдать своё незнание реалий. Любопытство, конечно, распирало, но я держался.

Родной город Фрица — Бремен, а его предки были когда-то выселены из Восточной Пруссии. В этом году ему исполнилось восемнадцать, и отец подарил ему дедушкин автомобиль. Сам купил себе «Volkswagen Esaul», самый модный в этом году.

— А почему «Есаул»? Это же вроде бы чин у русских казаков. Я просто не не слежу за новинками. Мне что есаул, что вахмистр, что урядник — всё едино.

— Понятно, у каждого свои интересы, — Фриц с пониманием кивнул головой. Горьковский автозавод давно купил Фольксваген. Теперь действительно целая линейка русско-немецких машин по миру гоняет. При этом, чем старше чин, тем мощнее машинка. «Фольксваген-Гетман» — любимая машина нашей Ангелы Меркель.

— А ты, Фриц, как к её персоне относишься? Если это не секрет.

— Да, какой секрет! Так-то политик она не плохой была, но последнее время пошла на поводу «зелёных» с их антиатомной истерией. После Фукусимы у нас такое творилось… Ей до вашего Крупнова, как до Луны. Хотя мне его действия тоже не всегда понятны.

— Ну-ка, ну-ка, — я чувствую, что разговор принимает правильное направление и сейчас этот мальчишка мне расскажет всё, или почти всё. — И какое действие тебе особенно не понятно?

— Ну, например, зачем ему понадобилось проводить плебисцит в Абхазии и Осетии? Ведь в 1985 году население этого географического недоразумения уже проголосовало за вхождение в состав Грузии.

— Прошло четверть века, ситуация поменялась, наверное в 1985 там жило больше грузин, а в 2008 абхазов. Это два разных народа всегда соперничавших за благодатный край. У осетин такая же история.

— А разве абхазцы — не грузинцы?

— Нет, конечно. Грузины это картвелы, сваны, мингрелы, другие племена, согласившиеся на общее имя, а абхазы не согласились. Им показалось, что жить автономно в составе Российской Федерации лучше.

К сожалению, ехать до Кентшина совсем не долго, дальше путь Фрица лежит в сторону Поморья-Померании, а мне надо торопиться в Калининград. Интересно, как меня теперь через границу пропустят. У меня же паспорт хоть и РФ, но совсем не такой, что действует сейчас.

Никаких перемен в Кентшине не видно. Только народу стало побольше. Это понятно, я то приехал утром, а сейчас разгар выходного дня. Поэтому и такси не видать. Наверное, разъехались все.

Останавливаться в городе, смысла нет, так как деньги есть только такие, что не принимают нигде. Хотя, если зайти к нумизматам и попробовать втюхать им в качестве диковинного сувенира? Только где в этом Кентшине нумизматов найти? Это же глухая провинция. Может сувенирная лавка найдётся? Может там мне поменяют мои злотые, на нынешние. Больше всего мне любопытно взглянуть на политическую карту мира. Ведь судя по словам Фрица, изменения произошли нешуточные. И произошли они после 1975 года. Моё появление тогда сыграло здесь определяющую роль.

— Пани, може мувич, гды ест шклеп ксёндшковый? — обращаюсь я на ломаном польском к симпатичной молодой особе.

— Пан может говорить по-русски, — мило улыбается мне в ответ кентшовянка. — Русский у нас все знают. А книжный — вон в том доме.

При открывании двери крошечного магазинчика раздаётся мелодичный звон маленького колокольчика. Тут же в зале появляется мужчина в очках и клетчатой жилетке.

— Дзэнь добры, цо пан хцел бы? — с лёгким поклоном обращается он ко мне.