Князь Барбашев (СИ) - Родин Дмитрий Михайлович - Страница 157

Причём не просто использовать, но и усовершенствовать. Ввести не только трёхфунтовые тонкостенные пушки, но и трёхфунтовый единорог. Да, он будет потяжелее, и возить его станет пара лошадок, но зато он мог стрелять не только картечью, но и ядрами, и гранатами. Впрочем, гранат у него тоже ещё не было. И, наверное, стоило сразу браться за эти самые полевые пушки, но Андрей всё же решил что нет. Полоцкий поход уже на носу, а изготовить ранее не виданную пушку всё же не так просто. Да и на корабль нужны не пять-шесть стволов, а десяток на борт минимум. И за предстоящее лето их как раз должны были изготовить в нужном количестве. Именно поэтому единороги отливали сразу в морском варианте (который отличался от сухопутного длиной калибра, не 9-10, а 16-17). Ну а на Полоцк придётся идти по старинке, правда, имея в запасе один действенный, но жестокий способ.

*****

Пока же Андрей занимался в вотчинах своими делами, в Москве кипела бурная дипломатическая деятельность, в которой первую скрипку играли имперские дипломаты. Главой имперского посольства был барон Герберштейн прибывший в русскую столицу прямиком из Кракова, куда он "по пути" сопроводил будущую жену польского короля, а заодно и напрямую выслушал условия, на которых тот готов был заключить мир. Однако всё его красноречие не смогло пробить византийскую невозмутимость московского правителя. Наоборот, запугивая Василия III Ивановича и его бояр картиной османской опасности, барон добился лишь обратного эффекта - русские еще раз убедились в необходимости сохранять дружеские отношения с Великим Турком. Но и отвергать призывы императора сходу не стали, создав у барона впечатление, что они, в общем-то, не прочь присоединиться к антиосманской коалиции, но вот обстоятельства...

А обстоятельства были не радужные.

Шел уже седьмой год русско-литовской войны. Выложившись по полной в ее начале, Москва и Вильно, тем не менее, не сумели добиться быстрой и решительной победы. Да, русские смогли-таки захватить Смоленск, но поражение под Оршей сильно понизило этот успех. И теперь война здорово била по казне обоих государств, потому как получилась не как планировали: скоро и победоносно, а долго, тяжело и кроваво. И теперь, основательно поистратившись, оба государства искали выход из изнурительного и затянувшегося конфликта. Но при этом никто не хотел уступать. А в таком случае садиться за стол переговоров желательно с дополнительными козырями. И что могло быть лучше в таком случае, чем громкая победа?

Вот и поспешил Сигизмунд Казимирович повоевать Псков, да утёрся кровавыми слезами под Опочкой. А заодно и дал москвичам в руки повод безболезненно отвергнуть имперское посредничество в переговорах о прекращении боевых действий и заключении мира, которые сам же и предложил.

Теперь все усилия Герберштейна смягчить требования Василия III натолкнулись на упорное нежелание русских идти на уступки. И даже снятое было в угоду императору требование русской стороны относительно Витебска и Полоцка было вновь возвращено в протокол, в ответ на речи литовских послов о возвращении утраченных в ходе войны земель. Да ещё и лекцию им прочитали, припомнив все прегрешения Ягеллонов - от стародавних, еще времен Казимира, до самых последних. После опочкинского разгрома крыть литовским послам было нечем, и все усилия имперского посредника пошли прахом. Итог же переговоров был таков: Смоленска, государевой вотчины, Сигизмунду I Казимировичу не видать, как своих ушей. Да ещё и на иные города, что ныне под властью литовского князя находятся намёк был сделан более чем явственный.

В общем, никто не сомневался, что едва подсохнут дороги, возобновление боевых действий будет неизбежно. Оставалось лишь определиться, куда вести рати. И тут у думных бояр случилось размолвка.

Дума в тот раз собралась в одной из малых кремлёвских палат, куда слуги специально принесли малый государев трон. Окна в ней хоть и были большие, стрельчатые да слюдяные, что делало её неплохо освещённой, но поутру это было не так заметно. Утро в Кремле вообще самое унылое время. В коридорах и палатах царят холод и темень, и сонные слуги да стражники споро поджигают свежие лучины лишь завидев кого из набольших людей. Вот и в малой палате поначалу было довольно прохладно и бояре не только от спеси кутались в расшитые золотом шубы.

Поскольку боярин-конюший ныне томился в литовском плену, то роль главы Боярской Думы взял на себя один из её старожилов, князь Александр Владимирович Ростовский. Ну, в самом деле, коль государь никого не назначил конюшим, то не ясельничных же Ваньку Сукова или Федьку Хлопова в думу звать, раз уж они в Конюшенном пути исполняли функции последнего. А князь Ростовский могуч и славен был и богатством, и родовитостью, и удачей воинской. Оттого и взял столь тяжкое бремя на себя, а думцы то решение приняли без лишнего местничания.

В принципе для чего они собрались бояре да окольничие знали, но покамест хранили молчание, ожидая, что государь спросит.

Тот вошёл как обычно стремительно. Постукивая посохом, прошёл по палате мимо склонившихся в поклоне думцев и сел на трон, перед этим поправив атласную подушечку, что положили слуги для мягкости. Следом за ним в палату вошли и встали с обеих сторон у всех дверей на часах рынды в своих бело-золотых кафтанах и с серебряными бердышами.

- Что же, бояре, каково слово ваше будет? - глухо спросил Василий и перевёл взгляд на Ростовского, как на набольшего. - Как дальше войну вести станем?

С тех слов и началось то думное сиденье...

Боярин-князь Василий Васильевич Шуйский-Немой молча сидел на лавке, покрытой коврами, сжимая в холёной руке отполированный тысячами прикосновений посох с инкрустированным драгоценными камнями тяжёлым набалдашником, которым так удобно было огреть кого-либо промеж лопаток, внушая свою волю или отстаивая своё мнение и честь. Другой рукой он оглаживал аккуратно расчёсанную на две стороны бороду и, хмурясь, слушал выступающих.

Впрочем, таковых было не много.

Сабуровская клика - а именно так иронично прозвал неугомонный племяш окольничего Ваньку Сабурова (что о прошлом годе вошёл в состав думы) и тех, кто с ним был заодно (хотя более верным было обозвать её бутурлинской) - хором выступала за поход на Киев, советуя собрать войска ещё по зиме прямо во владениях Шемячича. Так, дескать, и литвину урон нанесут и супротив татар, буде те вновь пойдут на русское порубежье, острастку дадут.

Однако большинство думцев насуплено молчало. Особого желания ввязываться в "прямое дело" ни у кого из них не было. Ещё свежи были в памяти оршанская конфузия и связанные с ней хвастливые восхваления ляхов да литвинов, что те устроили по всем закатным землям на поруху государевой чести. А ведь никто не гарантирует, что в новом походе не вырастет на пути ляшское войско (литвинов-то уже почитай с Ведроши не боялись, привыкли бить и скопом и по частям). Так что и хочется и боязно одновременно.

Тут Немой скривился, словно кислого фрукту заморского, именуемого лимоном, откусил. Надо же, племянничек-то, словно в воду смотрел, когда говорил:

- У большинства думцев главной идеей будущей кампании будет одно - учинить набег на неприятельские владения. Оно ведь и полезно, и приятно. И супостата уязвим, и своих детей боярских ублаготворим. Один сплошной профит кругом: в бой вступать не надо, знай себе, хватай полон - не война, а сплошное удовольствие. Токмо от той войны никакого проку не будет, дядя. Почитай три года набегами зорим литвинов, а толку? Тут, князь, надобно по иному дело вести.

Шуйский тогда за думцев сильно на него озлился. Ишь, блоха, на мудрых людей поносные речи вести вздумал. Но доводы, успокоившись, выслушал, а потом и осмыслил. И выходило, что прав племяш кругом. Ну а что думцев не почитает, так вон они, сидят и словно по его слову думают. А значит, пора ему показать, что не зря Шуйские первейший род, после государя. Так что, дождавшись, когда тёмные глаза Василия Ивановича уткнулись в него, боярин степенно поднялся с лавки, снимая с головы высокую, горлатную шапку.