О тех, кто не слушает добрых советов (СИ) - "Чемерица" - Страница 172

Имперка выбралась из «покоев» Маданаха и первым делом поинтересовалась, где находится заключенный Брейг.

– Он работает в тоннеле немного подальше, чем Одван с Грисваром, – отозвался Урацен. – Только он не разговорчив. Не удивляйся, если он тебя проигнорирует.

Брейг работал так, что куски породы летели во все стороны. Банри приблизилась к нему сбоку, чтобы не получить ненароком киркой по башке, прикрывая лицо согнутой рукой.

– Кхм. Э... Брейг, – позвала она.

Каторжник чуть повернул голову.

– Чего тебе?

– Расскажи мне свою историю, – проговорила имперка. – Маданах просил.

Брейг опустил инструмент, затем и вовсе бросил кирку наземь.

– Моя история, говоришь? У каждого в Сидне есть своя история. Давай сперва послушаем твою. Когда на тебя в первый раз нацепили кандалы?

– В Хелгене, почти полтора года назад. Меня тогда только чудом не казнили.

– Ну, значит, ты знаешь, каково это – когда твоя жизнь в чужих руках. Кто дал им право судить? Только боги должны судить нас, разве не так?

Банри молчала. О суде и говорить не приходилось, ни в Хелгене, ни теперь, тогда ее просто без вопросов приговорили к смерти, а здесь вот – к пожизненному заключению.

– У тебя есть семья? Снаружи кто-нибудь ждет? – спросил Брейг. Имперка покачала головой, а каторжник вздохнул: – У меня была дочь. В этом году ей бы исполнилось двадцать три. Была бы замужем за каким-нибудь вспыльчивым мастером по серебру, а, может быть, жила бы одна и училась бы травничеству...

Он умолк и шумно высморкался в свою рубаху. Банри вдруг поняла, что не хочет слушать дальше. Брейг собрался с силами и глухо продолжил:

– Нордам было все равно, участвовал ты в восстании или нет. Я один раз говорил с Маданахом – им этого хватило. Но моя малышка Этра не хотела, чтобы папа умер. Она умоляла ярла забрать ее вместо меня. – Он сухо всхлипнул. – Они заставили меня смотреть, как ее голова покатилась с плахи, а потом бросили меня сюда, добывать для них серебро.

Брейг прислонился к скале, пытаясь унять слезы; имперка глазела в пол, больше всего она боялась встретиться взглядом с узником.

– Мне очень жаль...

– Чего меня-то жалеть? – Брейг подобрал свою кирку. – Мою дочку пожалей. Я-то всего лишь глупый Изгой... жаль только нордов мало успел убить.

Банри попятилась к выходу из его забоя, но все же решилась сказать:

– Я ехала в Маркарт с большим обозом, так вот, первое, что мне посоветовали бывалые путешественники – не дать Изгоям схватить себя живьем. То, что случилось с твоей семьей – чудовищно, но это не оправдывает зверства твоих соплеменников.

Брейг отшвырнул кирку и в ярости развернулся к женщине.

– Я не Маданах! Я никогда не был вождем Изгоев! – завопил он. – Я могу оправдать только мой собственный гнев! Но в каждой семье Предела есть история, подобная моей! Не было в этой войне невиновных! Только виновные и мертвые!

Удрученная Банри вернулась к Маданаху и мрачно сообщила:

– Брейг рассказал мне, что с ним случилось.

– Вот и представь, что ты слушаешь похожие истории, раз за разом. Каждый раз – о разной семье. Каждый раз – о новом преступлении угнетателей.

– Тут и твоя вина имеется, – возразила имперка.

– Верно. И я за это отвечу, но пока... Знаешь, если бы не твое «расследование», я бы и не вспомнил, что наше дело – борьба. Наше место в холмах, мы должны сражаться.

– Так ты поможешь мне бежать или нет?

– Да, но сначала докажи мне свою преданность. Я не хочу получить заточку в спину при побеге.

– Как доказать-то?..

– Знаешь Грисвара Невезучего? – Имперка утвердительно хмыкнула. – Человечек под стать имени. Неудачник, а притом еще воришка и стукач. Когда-то от него была польза, но небольшая и... была. Убери его, и тогда мы сможем навсегда покинуть Сидну.

– Не хочу.

– О, наша Риган решила характер показать?

– Ты... ты старый негодяй. – Бессвязные оскорбления посыпались из Банри вперемешку с обвинениями. – Строишь тут из себя жертву обстоятельств, а сам все двадцать лет подсылал через старого дурака Непуса убийц к своим же соплеменникам. Ты убил отца Элтриса, Маргрет и еще кучу народа. Как у тебя язык поворачивается называть себя борцом за свободу? Как ты мог согласиться быть цепной шавкой Серебряной Крови? Ведь именно потому, что Тонар убрал руками твоих людей всех своих врагов, этот поганый клан и набрал такую силу...

– А теперь Тонар лишился своей женушки, и это только начало. – Маданах терпеливо взглянул на имперку. – Ты закончила? Что надумала про Грисвара?

Банри уныло промямлила:

– У меня нету заточки...

– Что, Боркул опять лютует? Глянь под подушкой. – Изгой кивнул на свою кровать. Пока имперка обыскивала постель, он продолжил: – Или киркой ему башку разбей, вроде у тебя это еще недавно неплохо выходило...

Готтлсфонт нашла другую заточку, получше той, что получил Боркул, и в тоске поплелась на поиски Грисвара. Норда она обнаружила спящим все в том же забое, он мирно похрапывал, подсунув под голову какой-то грязный мешок, должно быть, скума подействовала на него, как снотворное средство. Одван, завидев женщину, скользнул взглядом по корявому стилету, зажатому в ее руке, и молча отвернулся. Банри, до боли прикусив губу, медленно опустилась перед Невезучим на колени, примериваясь, куда бы воткнуть заточку. Сердце грохотало где-то в горле, Банри с трудом проглотила вязкую слюну и стиснула зубы, чтоб они не стучали. Грисвар, в общем-то, не сделал ей ничего дурного, и женщина не хотела, чтоб он страдал. Она быстро склонилась над нордом, легонько ощупала его шею в полумраке – его храп даже тональности не изменил – и острием заточки рассекла яремную вену. Кровь немедленно хлынула черным потоком, имперка едва успела отдернуть руки, вскочила и отпрянула к стене. Невезучий всхрапнул, но к ужасу и удивлению Банри не проснулся. Женщина несколько мгновений таращилась на умирающего, затем, опомнившись, выронила заточку и бросилась к нему, пытаясь зажать рану ладонями, но было уже поздно – он начал агонизировать.

Грисвар давно затих, а Банри все не решалась выпустить его шею. Пальцы у нее слиплись от крови, так что она с трудом разлепила их, шатаясь, поднялась на ноги и поковыляла к Маданаху. Тот, едва увидев ее покрытые темной коркой руки, удовлетворенно кивнул.

– Теперь ты одна из нас. Идем за мной. Пришла пора рассказать о моих новых планах – и тебе, и твоим новым братьям.

Он вскочил со стула и выбежал из своего закутка в большой зал с костром. Там, к удивлению Банри собрались, наверное, все заключенные Сидны, и было их куда больше, чем до сих пор казалось имперке. Из толпы вышел Урацен и спросил, прерывая всеобщий ропот:

– Что происходит, Маданах? Ты бы не убил старого Грисвара, если бы он был тебе еще нужен.

– Братья, мы здесь уже подзадержались, – отозвался король и возвысил голос: – Пора покинуть Сидну и продолжить нашу борьбу против нордов! За моей комнатой есть ворота, ведущие в туннель. Он проходит через древние двемерские руины Маркарта и приводит прямо в город. Что скажете, братья?!

– Предел принадлежит Изгоям! – дружно взревели каторжники, даже Боркул присоединился.

Повинуясь указаниям Маданаха, несколько человек вытащили всю мебель из его спальни и забаррикадировали ею вход в шахты, чтобы охранники не смогли помешать побегу. Остальные собирали свое жалкое имущество, нажитое за время отсидки, и подбирали рудничные инструменты – заточек Грисвара хватило не всем. Предводитель Изгоев повернулся к Банри.

– Скажем так, Риган, тебе полагается досрочное помилование. Пойдем.

Он шагнул в коридор, ведущий к его бывшей камере, и остановился перед запертой решеткой, которую имперка приметила, когда в первый раз шла на аудиенцию.

– Откуда взялся этот тоннель? – поинтересовалась она, чтобы хоть как-то отвлечься от тяжких воспоминаний об убийстве Грисвара.

– Это небольшой подарочек от гномов, – сообщил Маданах, ковыряясь ржавым ключом в замочной скважине. – Знали бы они, кому помогут... и через сколько лет. – Он наконец-то справился с неуступчивым замком и распахнул решетку. – Пойдем, не будем задерживаться. Мы еще поговорим, когда увидим небо.