Чучело человека (СИ) - Диденко Александр - Страница 45

Мальчик ткнул пальцем, я отлетел в угол, упал на спину, беспомощно зашевелил членами.

— Какой настырный, — сказал мальчик, — не думай, не сбежишь.

И хлопнул крышкой, возвращая темноту.

Вот бы мать к жизни вернуть, тепло почувствовать. Можно ли оживить камень? Дурацкий вопрос. То не «восстановление» — не замена живого фотографией и кинопленкой в совокупности с подделкой писем, — другое. Угробить, превратить в булыжник, на это мастера найдутся. Пустить на почки с печенкой — милости просим. А обратно? Ну-ка! Слабо. Слабо…

Привезли маму, на лбу спичечные потертости — прикуривали. Хочется завыть на всю Ивановскую, только, поможет ли? Он раздал бы все, всех вернул бы: скелет — потомкам, зародыш — матери, бородатую старуху — в богадельню, шестипалую кисть — новорожденному. Только… вот именно, никто не снизойдет, никто не расстарается, маму ему не вернет. Так к чему потомкам, новорожденному и прочим, кто ждет получить задарма? На им… и вот — во все четыре горизонтальные и две вертикальные стороны. Не видеть им от него ничего, не видеть.

Щепкин погладил камень: гранитные кеды, отколотые веточки шнурков, шершавый камень трико, по паре выпуклых полос на каждой штанине… бессердечные царапины на лбу. По субботам сам, никого не подпуская, скоблил и драил. Влажная уборка. Подлые следы в три приема затер наждачной бумагой. А осадок остался. Не под мамой — на сердце. Купил гуаши, белил. Взялся за кеды, получилось, осмелел, перешел выше. Ветровка, футболка… Приходилось мучительно сначала вспоминать, потом подбирать цвет. Не Рембрандт уж. Даже ногти не обошел и — маме понравилось бы — губы. Оказалось, гуашь блекнет. И пачкается. И трескается. Вновь зачищал, смывал. Потерялись кое-какие мелкие детали. Не спал несколько ночей кряду, переживал: мама стояла в пятнах, чужая. Через месяц привезли заказ: новая краска, масляная, светлых тонов, оказалось — в масть. Мелкие детали потерялись еще более — заплыли швы, морщинки, исчез кое-какой индивидуальный ландшафт, однако общее выиграло: мама не пачкалась и издалека выглядела как настоящая.

Настроение поднялось, — кроме мамы у Щепкина никого нет, что хорошо маме, хорошо ему, — а маме сейчас, никто не скажет противное, хорошо. Только не покажешь никому, не откроешься. Включишь повсюду освещение, форточки, окна позакрываешь, ходишь, ходишь… на мать натыкаешься — все дороги в жилище, огромном, путаном, лабиринтом выложенном, к камню ведут. Сядешь подле, ни забота, ни газета в руки не идут, опустишь голову, завоешь с эхом, а то и оскорбишь память матерным словом…

Над головой материализовалась оранжевая жилетка, копыто, второе.

— Тебе письмо, мученик, — сообщил Велиар, — сам сходишь или принести?

— Принести, — кивнул Щепкин.

— А это видел? — чертик показал волосатую дулю, — не барин.

— От кого хоть, скажи.

— Давай, чеши, — Чертик махнул хвостом, хлопнул Щепкина по носу, оценивающе и с одобрением осмотрел маму, растворился в воздухе.

Спускаться к двери не хотелось. Щепкин калачиком свернулся подле мамы, вдохнул. И тут же получил в бок копытом. Заворчал, схватился за гранитную ногу, вскочил, но ответить не решился.

В щели под дверью белел конверт. Крупными печатными буквами, на выведение коих требуется времени вдвое больше обычного — по всей видимости, корреспондент никуда не спешил — крупными буквами от руки адрес получателя. Такие письма сразу в корзину. И вымыть руки. Однако попробуй, пинками подняли, посмей.

Щепкин вернулся к матери.

Читать или отложить? — за спиной послышалось угрожающее бормотание — ясно, читать. Он вскрыл конверт — сзади стихло — побежал по тексту, почувствовал в груди нарастающий ритм, оторвался от строчек, тряхнул головой, вновь сунулся в бумагу. Буквы размывались, ускользали друг от друга и от него. Так не годиться, нужно сесть. Щепкин опустился под маму, зашевелил губами, вдруг метнулся глазами вниз, а сердце, наоборот, прыгнуло к горлу, ударилось больно в лопатку, мелко и часто затрепетало. Заславский, кто бы мог подумать, так и написано: «Александр Заславский, искренне». И просьба о встрече. И намеки. Нет, угрозы, Щепкин умеет читать между строк. И не просьба, требование, кипит твое молоко. Значит, нужно держать ответ? Значит, все решится… Ладно безбожником бы — скарабеем назвал. И не умрет никак. Древний, должно быть старик, немощный.

— Пойдешь? — раздалось за спиной.

Щепкин лягнул воздух, не сильно — для виду, ответил по-взрослому:

— Сам припрется, не маленький.

— Читал? — спросил Велиар, показывая брошюру с картинкой раздувшегося паукообразного на потертой обложке.

— Что именно?

— Вот это, — Велиар ткнул в изображение, — Ольга Синева, «Сезонное бедствие».

— Чушь.

— Не соглашусь. — Велиар подергал собрата за хвост. — Тебя это тоже касается… «Если клещ все-таки присосался, его необходимо аккуратно удалить».

— На что намекаешь? Дай сюда… «Обильно смажьте клеща растительным маслом или вазелином. Захватив пинцетом головку клеща, она находится в глубине ранки, извлеките паразита…» У меня ничего такого нет, возьми.

— Никогда не знаешь, от чего страховаться… «Ранку обработайте йодом. Если часть клеща осталась в коже, обратитесь к врачу, так как паразит должен быть удален полностью. Сразу после укуса можно провести экстренную профилактику, ввести специальные препараты». Здесь дают перечень… кажется, нам с тобой это не подходит: иммуноглобулин человека, против клещевого энцефалита, и иммуноглобулин человеческий, гомологичный, а также в латинице какой-то фэ-сэ-мэ-е-булин. Пишут, что снизит вероятность развития инфекции.

— Вот видишь, не подходит.

— Совсем не подходит: «Препараты нужно иметь в походе, на даче, в поездке». Первое и второе совсем не то. Вот, разве что третье — в поездке. Мы с тобой в поездке?

— Думаю, в походе.

— Значит, первое. — Велиар чихнул. — Читать дальше?

— Зачем?

— Мало ли что.

— Ну, если это.

— «Удаленного клеща или его фрагменты необходимо сохранить (высушить, не спиртовать!) и передать в лабораторию при инфекционной больнице. Клеща исследуют и определят, был ли он заразен. Чем раньше начато лечение энцефалита…» Ого! Чем раньше будет начато лечение энцефалита, тем больше шансов на благополучный исход, понял? «Клещевой энцефалит начинается внезапно, спустя одну-три недели с момента укуса, с озноба, повышения температуры до сорока градусов, сильной головной боли, ломоты в теле, разбитости, слабости, тошноты». Тебя не тошнит, случаем? — Велиар приложился ладонью ко лбу, проверяя температуру.

— Меня тошнит от тебя, — сказал Иблис.

— А меня от тебя… «Лицо, глаза больного — красные. С третьего-пятого дня болезни появляются признаки поражения нервной системы: судороги, бред, нарушение движений…» Вот-вот, бред — это о тебе. «Больной энцефалитом должен быть немедленно помещен в инфекционную больницу, где будет проведено интенсивное лечение. Если вам необходимо длительное время находиться в лесу или вы живете в месте распространения клещевого энцефалита, лучше всего сделать прививку. Курс вакцинации состоит из трех прививок: в ноябре, через месяц и еще через три». Нам точно не подходит — сейчас лето… «Последняя прививка должна быть произведена не позднее, чем за 14 дней до начала сезона активности клеща…» Ты меня совсем не слушаешь.

— Я же сказал, тошнит.

— Покажи язык.

— Иди к черту!

Велиар отбросил брошюру, вынул из кармана орешек, протянул белке. Белка остановилась, схватила орешек.

— Вот скажи, — продолжил Велиар, — будь ты клещом, чтобы делал?

— Не хочу я, отстань.

— Ну все же.

— Покусал бы всех, вот что, а тебя — в первую очередь.

— Но ведь не получилось бы, — Велиар широко улыбнулся, — а?

— Нет, — признался Иблис, — вас, чертей, всех не перекусаешь.

— В смысле, людей?

— Пошел ты! Лучше скажи, что с сиротой?

— Едет.

— Я выиграл?