Рыцарь умер дважды - Звонцова Екатерина - Страница 74

Винсент кивает.

— Пока я послал за его отцом. Буду обсуждать случившееся, расспрошу об этих приступах беспамятства. Черт… — он в который раз трет лоб, — надо ведь поговорить и с Генри Бернфилдом. Боюсь его реакции, скоро до него дойдут слухи. Бедная Селестина…

А если пресечь слухи о пойманном убийце другими, об одержимости, — начнется Салем. Что лучше прямо сейчас?.. Побольше трезвых голов, вот что. И я обеспечу хотя бы парочку.

— С ними могу поговорить я. Все-таки они мои прихожане, и лучше им узнать все от меня.

И девчонка. Девчонка тоже может быть там. Может, она и не важна, может, все, что я заподозрил, такая же глупость, как речи парня о дьяволе, но все же…

Винс недоверчиво и благодарно вглядывается в мое лицо.

— У тебя достаточно своих дел.

— Хм. Боюсь, если я не помогу тебе, дел только прибавится. Отпевание агнцев, усмирение разъяренной паствы, побиение грешников каменьями… в общем, по мелочи.

У меня получается улыбнуться, у него тоже.

— Спасибо. Знаешь… в сравнении со всем этим услышанное мной вчера, — будто оружейную лавку Глухого Билла ограбила крылатая тварь с птичьей головой, — кажется образцом здравых показаний. Я даже мог бы это расследовать.

— А это показания самого Глухого Билла? Он же заливает за ворот.

— У нас много кто за него заливает в последнее время…

— Значит, и тварей скоро будет видеть каждый третий. Пора привыкать.

Винс глухо смеется, качая головой, но тут же прижимает палец к губам.

— Ладно. Хватит. Пошли отсюда, тебе надо еще по-тихому убраться прочь.

Прежде чем мы покидаем тюрьму, я оборачиваюсь. Сэм Андерсен продолжает спать, но лицо его искажено страданием, сжаты кулаки. Чьими глазами он видит сейчас сны? И какие?

2

ПУТЬ ФРАНКЕНШТЕЙНА

Вождь склоняется над очередным воином. Губы едва шевелятся, я не слышу заклинания, но раненого окутывает желтый дым. Постепенно юноша, — кажется, Острое Перо — перестает метаться, обмякает на постели, и вот уже молодая целительница Тонкое Деревце торопится со свежей повязкой. Мэчитехьо, сухо кивнув, уступает путь, следует дальше: ему осталось исцелить всего троих. Сознание мутится. Я перестаю наблюдать за Вождем, отворачиваюсь к окну и вижу очередной мелькнувший в воздухе силуэт. Воин, которого я не узнаю издалека, скрывается за башней. Их — тайных дозорных — теперь много над Фортом.

Это новый виток войны: недавно, явившись по небу с помощью наших зачарованных перьев, повстанцы открыли стрельбу на улицах. Затем они напали, когда Исполины сдвигали границу Форта на очередные три десятка шагов; под выстрелы попали советники, жрецы и сам Вождь. Наконец, сегодня атаковали замок. Двое «звериных» в первый раз, шестеро во второй, ныне ввосьмером — все они палили из оружия, увековеченного в преданиях, из дымных трубок. Нам пришлось убедиться: кусочки металла вгрызаются больнее хищных зубов, вспарывают плоть, дробят кости. Такие увечья тяжело лечить даже Вождю. Откуда у дикарей это оружие? Я уже не раз слышал: «от Жанны, коварной Жанны». Но я теперь знаю о Жанне правду, и правда холодит кровь. Нет… те, кто прячется в лесах, сами открыли какие-то двери. И грядет беда.

Сегодняшний штурм мы — превосходящий отряд! — отбили только благодаря тому, что Злое Сердце призвал бурю. Повстанцев обожгло молниями и унесло диким ветром, а одного, какого-то молодого ягуара, вовсе расшибло о замковую башню. Вождь велел взять тело в замок, вместо того чтобы сразу сжечь, как подобает поступать с врагами, умершими до казни. По поводу трупа Мэчитехьо отдал некие распоряжения одному из жрецов, и распоряжения эти чем-то обеспокоили старика. Я терзаюсь догадками, особенно в свете недавнего. Раз за разом пальцы сжимают рукоять подаренного ножа, раз за разом хочу раскрутить ее в поисках тайны. Что происходит с Вождем? Что ждет нас?..

— Остался ты, идем. Лучше воинам не слышать криков, ты должен подавать им пример.

Вождь с осторожностью касается моего плеча, и мы встречаемся глазами.

— Я не стану кричать.

— Ты слышал, что здесь происходило. Тебе тоже не отделаться лечащей магией.

— Я — не они. Я выдержу все молча.

И меня не пугают металлические щипцы, которые Тонкое Деревце прямо сейчас бережно промывает в кипятке и оборачивает бамбуковым полотном, прежде чем с почтением подать Вождю. Я предпочитаю к ним пока не приглядываться.

— Идем, — повторяет Мэчитехьо. — Я тобой займусь, пока ты еще держишься на ногах, и пока на них держусь я сам.

Ранение не такое, чтобы я пренебрег собственными людьми и поставил себя вперед, требуя помощи. Но сейчас острая боль дает о себе знать сильнее, и я подчиняюсь почти с радостью. Пуля, засевшая выше локтя, пульсирует, прорастает раскаленным ядовитым семенем. Вместе с дурными мыслями это невыносимо. Усугубляя мою тревогу, Вождь понижает голос:

— Им нужен покой. А нам — поговорить без посторонних.

Он идет прочь. Следуя за ним, я оборачиваюсь на воинов, меж которыми снует хрупкая целительница.

Я гадаю, сколько их окажется здесь или будет похоронено в следующий раз.

Мы покидаем больничную башню, чтобы вернуться туда, где я был не так давно, — в покои Вождя. Заперты все двери, бесконечна череда ключей и пауков, в которых эти ключи превращаются. Комнаты — темные, пустые, нетопленые, все, кроме одной.

Там снова горит очаг, небо глядит в окна, громоздится незнакомая утварь. Сейчас, придя во второй раз, я рассматриваю и шкафы, где тянутся корешки книг, и резную кровать, над которой зеленый узорчатый полог, и большое зеркало в чеканной раме. Зеркало?.. Я видел такое лишь на старых картинах. Вождь повелел разбить в Форте все зеркала, тогда же, когда сожгли столы и стулья. Суть нашего уклада — простота: мы сидим ближе к земле, не загромождаем пространство вещами, не держим огромных кладовых, предпочитая запасаться ненадолго, зато чаще разным. И мы не ищем отражений, наши зеркала — вода, клинки и чужие глаза. Мэчитехьо говорит, видеть себя лишний раз не нужно, важнее себя ощущать. Мэчитехьо говорит, так жили наши предки в лесу, когда тесные одноэтажные дома обивались корой и шкурами. Мэчитехьо говорит, это непреложно, как обязанности защищать слабых, растить потомство, почитать стариков и молиться духам; это — наша суть. Для всех — бесхитростный, но надежный кров в пустых башнях: кое-где даже целы старые трубы, подающие собранную в сезон Дождей воду. Для всех — костры на улицах, сады на крышах и щедрые охотничьи угодья. Для всех — святость традиций; о них напоминает и каждая комната замка самого Вождя.

Каждая, кроме этой.

Зеркало — против покрытой алыми подтеками раковины. Пока Вождь, вернувшись в предыдущую комнату, ищет что-то в стенных нишах, я как завороженный плетусь к стеклу. Тяжело наваливаюсь на рукомойник, сильнее заливая все кровью, и смотрю на свое лицо — серое, осунувшееся, облепленное влажными от пота волосами. Иным оно было, когда я видел его в последний раз, в глади Соленых озер. Давно я такой? Я выгляжу не многим лучше Вождя, только что появившегося рядом. Сверкают глазницы вороньего черепа в его зачесанных прядях.

— Что, нравится тебе это стекло, Белая Сойка? Понимаешь теперь, почему их лучше бить?..

В голосе неприкрытая насмешка. Когтистые пальцы рвут мой и без того драный рукав, отлепляют присохшую ткань от окровавленной кожи, кидают лоскуты в раковину.

— Да. Но зачем оно тебе, вождь?..

— Чтобы не забывать.

— Себя?..

— И это тоже. Хотя здесь зеркала — не лучший помощник.

— Кто знает, кроме меня, об этой… странной комнате?

— Из ныне живых? — Вождь поворачивает кран, подставляет плетеный чан под струю. — Никто. Она — дань прошлому, которого у меня не было, и будущему, которое неизвестно. А сейчас помолчи немного, я хочу тишины.

Я молчу все время, что он греет воду на раскаленных камнях и промывает мне рану, освобождая от грязи, крови и обломков поврежденной кости. Мечусь взглядом по подушкам и тканям, по шкафам и книгам — по всему, кроме одного предмета возле стены. Саркофаг все еще здесь. В комнате мы не вдвоем.