Рыцарь умер дважды - Звонцова Екатерина - Страница 107

Мэчитехьо смотрит на меня — остро и, кажется, понимающе. Подняв ладони, он вдруг снова начинает творить сгусток энергии, ярко-голубой. Я наблюдаю, почти не видя, не понимая смысла колдовства, кусая губы. Молчат и другие. Наконец вождь, шагнув ко мне, велит:

— Рисуй знак перемещения. Прямо здесь, этим сиянием, и, может, Две Стороны откроют путь. У меня нет волшебства мощнее: это сила бури. Мы многое сможем вместе теперь, — слабая улыбка, — когда ты настоящий светоч. Помни об этом.

Хватит ли сил двух смертных, чтобы сломить врата, возведенные небом? Не уверен, но те, кого я не могу подвести, оживились надеждой. Руки Эммы и Мильтона — на моем плече, рука Джейн — на плече Мэчитехьо, спокойно и без тени сомнения глядящего мне в глаза.

— Ну же, иши. Ну же, Дикий Кот. Пора в Лунные Земли.

Он, так долго бывший моим врагом, почему-то верит: я не сдамся. И я не сдаюсь. Чужая магия жжется колючими разрядами, но поддается касанию, словно разлитая краска. Я оставляю в воздухе первую светящуюся черту символа, который уже рисовал для священника.

И мир вокруг начинает дрожать.

3

ВЕРНУВШИЕСЯ

Бойня по всей улице, от участка до католической церкви. Не прекращается, хотя многие из нас, как и многие из них, уже не на ногах. Цепочка трупов тянется по пыльной дороге, расцвеченной кровавыми пятнами, усыпанной яркими перьями и сломанным оружием. Твари — те, у кого нет крыльев, — давно не летают. Я заметил, что, пару раз коснувшись земли, они почему-то теряют эту способность. Мы стали сбивать их, надеясь уровнять силы. Но нас теснят.

Такого не было даже в Лето Беззакония, никто открыто не сражался с Псами до последней ночи. Уличные побоища случались разве что в войну, когда Оровилл раскололся, как и вся страна, на янки и джонни. Южан было меньше, но бились они свирепо. Так же как обрушившийся с неба легион.

Нэйт отстреливается из-за баррикад: одна пуля все-таки нашла его. Пробила ногу, уже после того как отзвучала проповедь и мы с ним и Лэром первыми встретили чудовищ. Теперь у Лэра укушенная рана на боку, Нэйт обездвижен, и обоих я потерял из виду. Но я еще стою, а люди, даже те, кто может только лежать или сидеть, прикрывают меня. Уцелевшие рядом, в размазанной редкими фонарями темноте. Мы не размыкаем рядов. Мы все помним то, что Нэйт шепнул, когда его тащили с линии огня.

— Держитесь вместе. Дом, разделившийся сам в себе, не устоит.

На меня с рыком прыгает серебристый волк. Опрокидывает, щелкая челюстями; перед глазами качается монета, доллар, странно светящийся красным.

— Ты — тоже его отродье, — вырывается из оскаленной пасти. — Сколько же вас здесь…

Бью его в зубы, и они смыкаются на кулаке. Пытаются перекусить кости, оставляют глубокие раны, но другой рукой я уже сдавил ему горло. Он намного крупнее, пахнет сырым, гнилым, нездешним лесом. Мы катимся по земле кому-то под ноги, и этот кто-то — отец Дэйва Дотса — с силой опускает зверю на голову тяжелый, подкованный железом сапог. Тот, дезориентированный, но даже не потерявший сознания, выпускает меня, и уже сам Дэйв помогает мне подняться. Окруженная тварь вздыбливает шерсть на холке. И она, и мы безоружны: почти все патроны, даже из арсенала участка, расстреляны, оставшиеся — у раненых. Волк обводит нас взглядом, злым, но осмысленным, человеческим. Вскакивает прыжком, и на раскинутых руках или лапах сверкают острые лезвия когтей.

— Что будем делать, мясо? — Он хмыкает, тоже совсем по-человечески. — Кто первым…

Он не успевает закончить. И ни одно тело не успевает больше упасть на дорогу, ни одна пуля тех, кто отстреливается, не достигает цели. Мы замираем все как один, в позах, в каких были. Что-то в воздухе, потоки голубого и малинового света, не дают пошевелиться. Смерть, если это она, странная: я вижу и слышу, чувствую, как саднит стесанная кожа на спине и пульсирует рассеченный кулак. Я закрываю глаза. А когда открываю их, думая, что наваждение прошло, в облаках горит знак: круг и обрамляющие его под разными углами черты. Он слегка меркнет… и из него показываются фигуры.

Неужели в такую минуту, в такое место, так вернулся Божий сын? А мы первые, кто будет наказан за то, что совершил? Что Христос скажет, увидев трупы мужчин и женщин, лежащие в пыли? И разбитые фонари, и корчащихся раненых, и демонов? Впрочем… Христос ли это?

Я щурюсь, вглядываюсь до боли. И другая боль, поднявшись, затапливает меня. Мисс Джейн. Там, в небе, парит мисс Джейн, а с ней мисс Эмма. Одна одета во что-то, напоминающее доспехи, другая в платье и венке. Они не одни: там же доктор Адамс, на котором просто нет лица, а вся одежда окровавлена, и Амбер Райз в рваной, грязной форме Севера. И там же…

«Не ходи к чужим, мальчик. Никто ведь не помешает им распять тебя». Слова, оставленные как единственный дар, отдаются в голове и рассыпаются, ведь меня не распяли. Мне подали руку, десятки рук. Мудрый шаман был не прав.

Он постарел: в волосах седина. Кожа огрубела, черное одеяние не похоже на то, что носило наше племя, любившее легкие краски. Но я узнаю рисунок на лице — алые полосы от глаз к вискам, узнаю вороний череп, пронизывающий взгляд и зычный хищный крик. Шаман вскидывает руки. Все, с кем мы сражались, взмывают. Они так же скованы, как я, и явно так же слышат и видят все происходящее. Орел с серебряными глазами, видимо, самый сильный: ему удается немного перебороть то, что не дает двигаться, он простирает окровавленную руку. Не к Злому Сердцу, а к девушке, замершей с ним бок о бок.

— Жанна!

Безнадежный, надорванный зов. Джейн, ведь он обращается к Джейн, качает головой.

— Зачем, Ойво? Зачем?.. Разве учила я отнимать чужой дом?

Они глядят друг на друга. И яростная гордая птица вдруг первой опускает взор.

— Мы отчаялись, Жанна. Мы тоже хотели жить, а не выживать.

Ему отвечают молчанием. А потом трое: она, Великий и Злое Сердце — говорят. Не с нами, замершими внизу, а с теми, кого подняли и окутали потоками силы. О том, чего я не понимаю, не могу понимать, но почему-то это кажется простым, ясным и важным. Я слушаю каждое слово. Я молюсь, чтобы никогда их не забыть.

…Они рассказывают о мире, куда пришел изгнанный народ — необыкновенный, мудрый, смелый. О том, как другой народ — молодой, наивный, как дети, — принял их в свой красивый дом. Как правители оказались во всем противоположны и как в конце концов хозяин стал бояться чужака, постепенно затмевавшего его. Тогда правитель гостеприимного дома совершил подлость и поплатился за нее. Его сын отчаялся, помутился рассудком. И произошло то, о чем в дыму и крови предупреждал Нэйт, вцепившийся в мое плечо. Дом разделился. Сам в себе. И началась война. Захватчики не подбрасывали в пламя веток, но оно не затухало. Изгнанные хозяева защищались, но у них не было лидера. До нее.

Девушка-рыцарь: на ее плечи лег белый плащ. Она без страха взяла меч, ее голос разнесся над обеими армиями. Ее не выбирало Небо, она была никем. Она любила книги, танцы и красные апельсины, а вовсе не войну. Но однажды, совсем ребенком, она шагнула в Омут. И все изменилось.

Тот, кто был шаманом, а стал вождем, полюбил ее, она полюбила его. Тогда, именно тогда пришло время мира, и ради него девушка решилась покинуть дом. Она не успела, ее убил тот, кто даже не понимал, что рушит. Все было обречено. Но чьи-то боги снова сжалились. Сегодня Исчезающий Рыцарь воскресла. Она станет женой вождя, а сын последнего правителя благословит их. В разделенном доме больше не будет войны. Поэтому…

— Пора. — Великий тихо обращается к застывшим чудовищам. — Вернитесь, вы нужны, и были нужны всегда. Домой, мой народ. Если вы выберете это сами. Вы… не оставите меня?

Он поднимает руку и возвращает тем, кого назвал подданными, способность двигаться. Пылают их глаза, и во взглядах слишком много тоскливой, не человеческой, но и не звериной пустоты. Они понимают больше, чем я. Некоторые смотрят вниз, на трупы и разрушенные здания. А потом бросившийся на меня волк вдруг воет, запрокинув голову; другие поддерживают его ревом, и вся стая, смерть, заключенная в десятки огромных тел, сорвавшись с места, мчит прочь. Они исчезают за небесным знаком, в неизвестности. Все до одного.