Раздробленный свет (ЛП) - Спунер Меган - Страница 43

Месье Лару выходит на сцену.

Он выглядит так же, как и всегда. Пронзительные голубые глаза и коротко подстриженные белые волосы, лицо, узнаваемое во всей Галактике. Он окружен парой телохранителей, и сразу за ним идет пара, которая провела последний год на почти таком же количестве экранов головизоров, как и он. Даже с черным галстуком Мерендсен по-прежнему выглядит военным. Все дело в том, как он держится. Он смягчается только тогда, когда кладет руку на спину Лили Лару и ведет ее вверх по лестнице вслед за отцом, чтобы он мог встать между ней и фотографами у подножия лестницы.

Я общался с ними в текстовом чате десятки раз, а через каналы, которые я хакнул, блокируя их личные меры безопасности, я могу взглянуть на их лица в любое время, когда мне захочется. Но это первый раз, когда мы все оказались в одном физическом пространстве, и я замираю. Они выглядят точно так же, как и на рекламных щитах, от того, как она поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, до того, как он обнимает ее, слегка улыбаясь, когда их глаза встречаются. Все знают, как эти двое смотрят друг на друга. Как будто в комнате больше никого нет. Я проглатываю момент горечи, которая всегда поднимается, когда я смотрю на них вместе на экране. Создается впечатление, что им так легко быть вместе.

София смотрит рядом со мной, но мы едва ли рискуем провалить наше прикрытие. Вся комната потрясена. Затем она переносит свой вес, шагает вперед к трио на сцене, как будто она забыла, что я тоже здесь. Я хватаю ее за руку, и она пытается стряхнуть меня.

— Что ты делаешь? — шепчу я, приближаясь к ней.

Она игнорирует меня, поворачивая голову, чтобы медленно осмотреть комнату. Она еще раз ловит головорезов из службы безопасности, останавливает взгляд на сцене, каждый мускул в ее теле напрягается. Как гончая, идущая по следу, заметившая свою добычу.

Я сжимаю ее руку.

— Пора идти, — шепчу я ей на ухо, таща ее обратно к колонне. Нервозность снова нарастает, меня охватывает страх, что она забудет свое обещание мне.

И внезапно, как будто было принято какое-то решение или заключение, она позволяет мне увести ее. Она поворачивается, чтобы взять меня за лацканы и прижать к колонне, затем вытягивается на цыпочках, чтобы поцеловать. Ее рука обвивается вокруг моей шеи, посылая еще один заряд электричества по моему позвоночнику, когда ее кожа касается моей, и ее губы касаются моего уха.

— Пора идти, — соглашается она. — Мы должны выглядеть так, будто мы крадемся… Ну, попробуй выглядеть так, как будто ты хочешь меня.

Нет проблем, Ямочки. Совсем нет проблем.

Мы держимся за руки, когда проскальзываем через дверь, пространство между моими лопатками дергается от дискомфорта, когда я поворачиваюсь спиной ко всей этой службе безопасности. Она использует свою хватку, чтобы остановить меня, когда я собираюсь пойти дальше по коридору, и вместо этого тянет меня на несколько шагов назад. Затем останавливает, чтобы отпрыгнуть еще назад и прижать ухо к двери, прислушиваясь к преследованию. Через несколько секунд она кивает.

— Расслабься, — говорит она, подходя ближе, чтобы начать одной рукой развязывать галстук, а другой расстегивать верхние пуговицы рубашки.

— Разве время уже настало? — я замираю, как только шутка вылетает из моего рта… может, она и согласилась, но я знаю, что еще не получил ее прощения.

Но она слегка улыбается и достает из сумочки тюбик губной помады, аккуратно наносит ее, затем тянет меня вниз, чтобы она могла прижаться губами к моему воротнику, оставляя на нем багровое пятно. Она отступает, чтобы еще раз осмотреть меня, затем выдергивает одну сторону моей рубашки, пока та не выскакивает из-под пояса.

Дальше ее собственные приготовления. Она растрепывает волосы, проводя пальцами по кудряшкам, пока они не ложатся криво, затем наклоняется, чтобы расстегнуть свои высокие каблуки, снимает их и хватает их за ремешки, чтобы было удобно нести. Если кто-нибудь увидит нас, они будут скорее всего смущены тем, что мы делали, выглядя вот так.

Когда она снова смотрит на меня, она опять становится стальной, ничего, кроме решимости в ее взгляде.

— Пойдем. Время не ждет.

Голубоглазый мужчина навещает маленькие пятнышки теперь лишь изредка, и больше никогда не приводит малышку с восторженным смехом, так преобразившим его лицо. Но те же звуки и цвета, что заливали тишину, заливают маленькое пятнышко, и сквозь них мы можем видеть больше этой Вселенной. Мы изо всех сил пытаемся многому научиться из их слов, букв и посланий, и образы говорят, неся за собой призраки сердец.

На это уходят годы, но мы находим голубоглазого мужчину и его дочь, и обнаруживаем, что она уже не такая маленькая. За годы плена мы узнали, как называется выражение лица этого человека, которое так очаровывало нас. И теперь ее лицо такое же, но для кое-кого другого, мальчика ее возраста. Она влюблена в первый раз, и мы чувствуем, будто мы влюблены в первый раз.

Голубоглазый мужчина держит в сердце ненависть к мальчику, и с течением времени все будущие возможности для мальчика, которого любит его дочь, сужаются: он умрет, и ее сердце разобьется.

Мы не можем знать, что будет с ее сердцем после.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

СОФИЯ

РЕВ В УШАХ не прекращается, даже когда плюшевый ковер в коридоре поглощает звуки моих спотыкающихся шагов, ступающих рядом с Гидеоном. Маленькая сумочка, висящая на плече, будто сделана из свинца, вес пистолета внутри нее тяжелее, чем любая физическая нагрузка.

Я была в комнате с ним. Мой мозг не позволяет это забыть. Я была в комнате с Родериком Лару и не убила его.

Но слабое мерцание вокруг сцены гарантирует присутствие защитного поля, и с Гидеоном рядом со мной я бы никогда не подобралась достаточно близко для моего единственного выстрела, чтобы получить шанс поразить свою цель. Служба безопасности была прямо там. На мгновение я потеряла себя, и если бы Гидеон не схватил меня за руку, я бы все равно попыталась. Возможно, я зря потратила свой единственный шанс.

Хотя я понимаю, что умнее было уйти и дождаться лучшего момента. Я не могу избавиться от чувства, что я должна была найти способ обойти его. Я вспоминаю список из тысячи вещей, которые должна была сделать. Убедить Гидеона, что нам нужно отключить охрану по всему кораблю, чтобы уменьшить наши шансы быть пойманными, и заставить его убрать поле для меня. Броситься на сцену, когда внимание зала было приковано к дочери и ее жениху. Все было бы сделано, тем более, что мне больше не нужно было оставаться под радаром. Это должно было быть путешествие в один конец.

А вместо этого я просто стояла, с рукой Валета на локте, с его губами у моего уха, в то время как Родерик Лару и вся его счастливая семья стояли на сцене и улыбались. Это все, что я могла делать, чтобы не кричать… не плакать… чтобы меня не вырвало.

Коридор, ведущий к выставке, и лифты вдали не подсвечены. На полу выложен ковер декадентского красного цвета, который был в моде, когда «Икар» совершил свое обреченное, первое путешествие. Мои босые ноги не издают ни звука, и даже шаги Гидеона почти бесшумны. Приглушенная музыка и смех из бального зала постепенно исчезают по мере нашего отдаления. Комнаты, открытые по обе стороны от нас, воссоздают то, как «Икар» когда-то выглядел, чтобы показать, как жили его пассажиры перед смертью. Справа имитация смотровой площадки. Слева каюты и общие комнаты, расположенные на разных уровнях корабля, от штабных кают до палубы военного персонала, и далее до первого класса. Рядом с каждой из них висит знак, информирующий посетителей «Дедала», что, надев очки «Икарус Экспириенс», они смогут увидеть, как выглядели эти комнаты после аварии.

Без трупов я подозреваю.

Я с трудом сглатываю, обхватив себя руками, чтобы перестать дрожать.

Гидеон смотрит на меня, его руки тянутся ко мне.