Красные камни - Савин Владислав - Страница 30

— Вы своего еретика получите, и на костер. А нам, если город ваши условия примет, по домам идти, с вашим святым благословением? Зачем тогда сюда тащились? Мы, знаете, поиздержались. И у нас еще тысяча наемных немецких ландскнехтов — им с каких грошей платить?

— Не беспокойтесь, дети мои: усердие в защиту Веры должно быть щедро вознаграждено, так указал Господь — отвечает Крамер — и очевидно, что все, кто помогал еретику, и сочувствовал ему, также не должны избежать наказания. Если Дрогобыч сдастся, это всего лишь значит, что мы войдем в открытые ворота, нам не придется стены штурмовать, губя христианские души.

— Плевать — вставляет слово пан Ржевуцкий, самый важный из всех — зачем тогда нужны наемники? Не беда, если после штурма их останется поменьше, нам дешевле обойдется.

— Ваше право, достопочтенный пан — продолжает инквизитор — что до меня, то я претендую лишь на головы преступников, и штраф, который город Дрогобыч будет обязан уплатить Святому Престолу. После чего я удалюсь, исполнив свой долг, ну а вы вправе поступить со схизматиками по собственному усмотрению.

— Так вы, ваше священство, обещали жителям города неприкосновенность?

— Сын мой, а разве прежде я не обещал вам, что Дрогобыч будет отдан вам на разграбление на три дня? И стыдитесь — если вы решили, что слово, данное прежде добрым католикам, весит меньше, чем обещанное схизматикам.

— Отче, а как нам отличать истинных католиков от православных еретиков?

— А убивайте всех, дети мои — Бог на том свете сам узнает своих, и откроет пред ними врата рая. Я же дарую отпущение грехов всякому, участвовавшему в сем богоугодном деле.

Может быть, и антиисторично — зачем панам сжигать дотла формально польский же город? Такое было позже, в эпоху Руины, когда между католиками и православными шла война на истребление — не было тогда еще никаких "украинцев", рубеж пролегал по вере, если ты православный, то русский, если католик — то поляк. И не было уверенности, что захватив чужой город, ты его удержишь, а удержав, получишь с него налоги, экономика тогда уже была сильно разорена войной — а оттого, проще было все сжечь, всех перебить. И точно так же было в "цивилизованной" Европе — в Польше при шведском "потопе", в Германии в Тридцатилетнюю войну. Когда считается, что в германских землях было истреблено три четверти населения.

Стоп, снято! Следующий дубль.

Ну а в перерыве я разговариваю с "массовкой" — большей частью, студентами. Спрашиваю, кто знал Ганну Полищук. Про смерть которой уже все знают — если не только участников тех "именин" на допрос в милицию вызывали. А я намекаю, что не верю в естественность ее гибели — и даже, что не только думаю, но и знаю что-то. И лояльность собеседника (или собеседницы) меня особенно не заботит — удастся нам получить еще кого-то в свидетели, хорошо, и если действительные виновники встревожатся и себя проявят, тоже хорошо. Замечаю что Юрий и кто-то из ребят всегда в пределах видимости (и конечно, вооружены). И у меня браунинг припрятан, в обычном месте под юбкой.

— Да дрянь она была, Ганка — отвечает наконец мне одна из девушек — ей бы все замуж, дом, дети, любовь-морковь! Совершенно не боец, если завтра война, если завтра в поход! Энгельса, про происхождение семьи, и вовсе не читала, можете представить? А в тот последний день еще и вырядилась как фифа, показав свое мещанское мурло!

Делаю в памяти заметку — значит, ты на той последней встрече была? И как Анна меня учила, не спугнуть, разговор поддержать. Надеюсь, ты меня в "обывательстве" не подозреваешь? А ведь я ничего плохого не виду — что мужа любить, детей, и в доме достаток. И это я посоветовала Ганне, красивее одеться в тот день — искренне стало обидно, что девушка себя уродует какими-то немодными старыми тряпками.

— Ну, вы же у нас героиня, товарищ Смоленцева. Воевали, и в кино снимаетесь — вы заслужили, вам можно. Вот только, на вас глядя, и всякие другие решают, мне тоже разрешено. И лепят упаковку, вокруг пустоты. А отчего вы говорите, что Ганна не могла сама? Если все видели и слышали, как она с обиды на Советскую Власть такие слова говорила, мне повторить страшно!

Что ж, отойдем — покажу тебе кое-что. Моя привилегия — что мне отдельное место на площадке выделено, под гардероб, для переодевания и личных вещей. Из сумки достаю документ, разворачиваю — читай.

— Ну, дрянь! Сука! Гадина продажная! Товарищ Смоленцева, и вы верите этой мерзкой клевете? Когда двенадцать человек подтвердить могут, что все не так? Это ведь просто донос, как в тридцать седьмом, на честных людей, чтобы свое гнилое нутро спрятать!

Для доноса приписка необычна — "я заявляю, что не собираюсь совершить самоубийство, равно как и уезжать в неизвестном направлении, не оставив адреса". А для страховки тому, кто боится, напротив, подходит. И с чего бы даже доносчице опасаться честных советских людей, которые, в отличие от преступников, не должны совершать самосуд?

— Товарищ Смоленцева, так вы что, верите?! Ведь все говорят…

Вы знаете, что я в Италии партизанкой-гарибальдийкой была? И с подпольем дело имела. Потому мне кажется странным, что Ганна Полещук, все ж не полная дура, стала бы говорить столь наказуемые вещи в присутствии тех, в чьем молчании не могла быть уверена. Зато, теоретически могу допустить, что в тайном кружке нашлась предательница, которую решили заставить замолчать навеки. Нет, я не знаю, как на самом деле было — я разобраться хочу. Понять, что это было, самоубийство, или все-таки убили ее?

Интересно, набросится ли эта на меня сейчас? Не может у нее быть моей тренировки, и кое-что у меня тут припрятано, лишь руку протянуть. И ребята снаружи наготове — малейший шум услышат, ворвутся. После чего, трясли бы эту тварь, открыто проявившую себя как враг, уже по-полной и без церемоний. Так что, попытайся меня убить, облегчи нам работу!

— Товарищ Смоленцева, а печатал это кто, и когда?

Умная, сообразила. У нас в канцелярии машинка стоит (самое смешное, что именно на ней Валя "Скунс" сей документ и напечатал). А Ганна ведь вроде секретарши, как раз с машинкой работать умеет. В подлинности документа (боже прости мне грех лжи — после у отца Серхио исповедуюсь) у меня сомнений нет — у меня на глазах составлялось (а вот это, чистая правда). Ты поверь, я искренне разобраться хочу.

— Товарищ Смоленцева, я и не знаю, что вам ответить! Это… это просто гнусная клевета! Как она может утверждать, что мы против товарища Сталина и Советской Власти — да кто она такая? А товарищ Линник воевал, на фронте кровь пролил, орден имеет!

Слушай, что кричишь — я же сказала, разобраться хочу. Просто потому, что мне Ганну жалко. И я не знаю пока, кто виновен — а потому, этот документ никому пока не передала. Если хочешь мне помочь — то приведи тех, кто правду рассказать может. А я послушаю и решу, договорились?

Тот же день, вечером, разговор наедине.

— Сергей Степанович, так что делать? Ганка, стерва, всех нас заложила! И эта актриса явно ей верит!

— Спокойно, не суетись. Пока официального хода делу не дали. Если она "разобраться" хочет, значит сама не уверена? А улика у нее одна — не будет ее, не будет и дела.

— Так вы хотите… Она же наш, советский человек!

— Правило помните — "можно и должно жертвовать жизнью одного, ради общего великого дела". Но тут нельзя — все же знаменитость, расследование будет всерьез. Да и муж ее геройский постоянно рядом. А вот если это письмо вдруг затеряется? Если, как говорите, она письмо из сумочки достала, не зная заранее, что случай будет показать — значит, там его постоянно носит?

Лючия Смоленцева.

Меня ограбили. Прямо на площади, возле дверей отеля. На виду у постового милиционера — и более того, в присутствии моего мужа, Анны, Валентина, Марии и еще троих ребят из киногруппы.