Редкий гость (СИ) - Дерягин Анатолий - Страница 58

Из вагончика открывалась панорама станции, точнее, её небольшой, хоть и очень важной части. На домиках, на поднимавшихся из зелени многоэтажных конусах кондоминиумов, на фермах, поддерживающих рубку, на самой рубке, горели AR-метки. Рубка плыла над маленьким мирком в дымке собиравшихся облаков — будет дождь или нет? Прошин тронул было метку на стенке вагона, выходя в меню гидропонной станции, но тут закрылись двери и пришлось быстренько вытягивать из стены мягкий поручень, стараясь удержаться на ногах и не выглядеть при этом потешно.

Иван оглянулся. Вроде никто не обратил внимания: в дальнем конце вагончика, привалившись к стенке или уцепившись за поручни, беседовали — AR-метки дублировали шевроны на комбезах — два «вайлдкэта» (напланетная секция, десантники, значит, сразу «вайлдкэт» — привет, ребята) и два экзоператора (привет, трудяги). На средних сиденьях расположились две девушки в лёгких платьицах, туфельках, модно растрёпанных коротких причёсках, лёгким флёром лаванды заполнивших весь вагончик — тоже поприветствуем, здесь праздношатающихся нет, это могут быть и коллеги «вайлдкэтов», свободные от вахты, и операторы энергоустановок и обслуга Рубки.

А на ближайшей паре кресел сидела Наденька.

— Привет.

Длинные, собранные хвостиком волосы девушки светились нимбом в лучах искусственного солнца — просто никто не решался объяснить Наденьке, что длинные волосы могут стать дополнительной нагрузкой для СЖО и для космонавта считаются непозволительной роскошью. Веснушки на милом личике, загорелом под светом ультрафиолетовых ламп. Комбинезон с кучей нашивок, перемигивающихся метками дополненной реальности поверх индикаторов системы жизнеобеспечения. Магнитные ботинки — подошва активна, очень правильно. Рядом на сиденье лежала расшитая бахромой сумка и Наденька подняла цветастый мешочек, пересев к окну и приглашающе хлопнув по сиденью рядом.

Прошин замялся, не зная, как вести себя с Наденькой.

Никто не знал. Вот и баловали.

— Привет, — Иван тяжело опустился на сиденье. — Ты куда собралась?

— В док, — улыбнулась Наденька.

Она была худенькая, прямо воздушная. Ангелочек, Дюймовочка…

Астробэби.

Ни среди пасторалей жилого модуля, ни тем более среди приборов и механизмов рабочей части станции нельзя было встретить детей. Будущее рода человеческого, смысл и цель существование станции, накручивавшей оборот за оборотом вокруг Сатурна и вместе с Сатурном вокруг Солнца оставалось на Земле. Не топали маленькие ножки по гаревому покрытию тропинок, не звенели колокольчиками детские голоса и потому, наверное, в жилом модуле всегда было слишком тихо и слишком пустынно.

Хотя кому-то нравилось.

Но люди всегда и везде остаются людьми. Одно только существование человека в космосе казалось дерзким вызовом, брошенным ненасытной бездне, так, будто мало этого, человек тщился согреть ледяное Ничто теплом собственного сердца. Дети рождались. Наденька не стала первой — первым стал марсианин Кевин Лю. Его родители, тайконавт Зианг Лю и астронавт Мередит Смелвэй, натетёшкавшись с милым, большеглазым малышом, спокойно отбыли на Землю, полюбовно решив не продолжать отношения, а раз в полгода (то есть никогда) переписываться, поздравлять друг друга с праздниками — любить и помнить. Мальчик вырос. Дорога на Землю ему оказалась закрыта напрочь: одно дело слабые мускулы и хрупкие косточки — современная медицина справлялась и с более сложными случаями; сердечная мышца Лю, привыкшая разгонять кровь по жилам при силе тяжести 0,38 «же», земную «единицу» не вытягивала. Кроме того, парень, как рыба в воде чувствовавший себя в паутине путепроводов космических станций, испытывал панический страх перед открытым пространством, городские площади — даже самые маленькие — не укрытые куполами, просто сводили его с ума. Так Кевин и остался на Марсе. Мать и отец ему заменила медицинская служба Ново-Николаевска, школу специально для одного ученика открыли лучшие астрономы, астрофизики и планетологи и парень сделал неплохую карьеру, став профессором Пекинского университета и мэром Ново-Николаевска впоследствии. Только настоящих родителей ему всё равно не хватало и однажды девятилетний Кевин записал сообщение, выложив его на Youku. После его слов: «Дорогие папа и мама! Мне вас очень не хватает», — в заснеженном Вайоминге и провинции Юньнань почти одновременно произошли два самоубийства.

Наденька родилась на станции пятнадцать лет назад. Тогда Межкосмос дал добро на полномасштабное исследование Титана и к Сатурну понагнали техники, людей, жизнь бурлила, люди жили в наспех выстроенных на поверхности спутника убежищах, на станции появляясь только после угроз медиков отстранить манкирующих положенной реабилитацией. Маму Надежды, Екатерину Сергеевну, к тридцати годам успевшую стать известным планетологом, на время беременности и родов от полётов к маленькому мирку отстранили, прописали полный покой, спеленав по рукам и ногам в медблоке. Молодая женщина, полсвета пролетевшая ради жёлтых скал Титана, даже во время родов требовала отчёты исследовательских миссий и потом, с ребёнком на сиське, сидела обложившись распечатками, аудио и видеозаписями, выдавала задания и рекомендации, вылетев на спутник, едва только врачи разрешили оставлять ребёнка на попечение нянечек.

И погибла. Операторы ошиблись, выставив для планетки круговую скорость Земли — человеческий фактор, привёдший к трагедии. Именами разбившихся на лихтере назвали острова архипелага в метановом море Титана, а отец Наденьки, Сергей Иванович Павлов, начальник кочующей станции «Циолковский», взял недельный отпуск и всё это время просидел в медблоке, нянькая дочурку. С тех пор прошло много времени. На углеводородных скалах планетки поставили памятник. «Циолковский» откочевал к Юпитеру и, отработав положенное, вернулся к Сатурну. Девочка выросла. Её отец поклялся жизнь положить, чтобы только дочь могла прогуляться по тропинкам среди деревьев, подышать нормальным воздухом, а не продукцией завода газовых смесей, разогнанной вентиляторами.

А пока обещание не выполнено, пришлось Ивану сидеть, старательно сжимаясь на сиденье, чтобы ненароком не коснуться девушку, обещавшую превратиться в эффектную молодую женщину, и Наденька поглядывала на смущённого спутника смеющимися глазами, словно что-то такое чувствовала нарождающимся женским чутьём. Свою остановку Иван уже проехал, поезд приближался ко входу в туннель фермы — придётся делать полный круг, благо ехать недалеко. Городочек-то так… большая деревня.

— Ты чего грустный такой? — спросила Наденька.

— Да нет… я… это, всё нормально… — пробормотал Иван.

Наденька провела по его руке узкой ладошкой:

— Всё будет хорошо… Что? Что ты смеёшься?

— Не знаю, — Иван посмотрел на девушку. — Наверное, потому что всё было плохо-плохо, а ты сказала, что всё будет хорошо, значит, так и будет…

Они оба засмеялись. Прошин смеялся потому что на душе стало легко-легко, словно он нашёл решение уравнения, описывавшего всю его жизнь, а Наденька смеялась потому, что в шестнадцать лет тебе улыбается весь мир и жизнь ещё не успела выкинуть фортель, от которого седеют виски и в уголках губ залегают горькие складки.

Свет померк, когда вагончик влетел в туннель. Мелькнули редкие лампы рабочего освещения, салон озарился светом с перрона и торможение вжало пассажиров в кресла.

— Пошли, — сказала Наденька поднимаясь, — поможешь.

— Пошли, — Прошин поднялся вслед за ней, — а куда?

— В ангар. Мне «Аэлита» нужна.

На входе неожиданно возникла толчея с толпой техников в рабочих комбезах, отстоявших вахту и рвавшихся под сень деревьев, астрономов в штатском (ребята бурно обсуждали кольца Сатурна, которые «волнами ходят как натуральное море»), собравшихся на выход экзоператоров и Прошин нагнал Наденьку только возле лифтов.

— Зачем тебе «Аэлита»?

— Слышал, что ребята говорят? Кольца ходуном ходят, хочу на месте посмотреть, — девушка зашла в раскрывшиеся двери, ткнула кнопку с пиктограммой транспортного тоннеля, чуть уменьшила яркость освещения в кабине.