Время Вьюги. Трилогия (СИ) - "Кулак Петрович И Ада" - Страница 353

Впрочем, сама процедура допроса его пугала мало. Имелся у Каниана серьезный недостаток, временно превратившийся в серьезное преимущество: при сильной боли он с детства мгновенно падал в обмороки, как будто что-то за секунду выключало его сознание. Именно поэтому на дуэлях всегда стрелял первым, чтобы у противника не оставалось даже шанса его зацепить. Обычно это сильно осложняло жизнь, но сейчас впервые оказалось кстати.

Никакого серьезного и обстоятельного разговора по душам с эфэлской охранкой у Каниана в итоге не вышло по другой причине. Сообразив, что отвешивать ему зуботычины абсолютно бесполезно, агенты по особым поручениям или кто они там были решили, что такое хрупкое сокровище надо отвезти в Эфэл и отдать настоящим профи, которые разговорят его по всем правилам искусства. Погрузили в зашторенную карету, но везти сразу из Эйнальда в Эфэл почему-то не решились. Видимо, не хотели лишних объяснений с властями Эйнальда, который в войну пока не вступил и резкого осуждения калладским агрессорам не выразил. Не ожидали в Эфэле от почти братского Эйнальда такой подлости. В карете они тряслись дня три, куда его везли, Каниан мог только догадываться, но ставил на границу Эйнальда с Рэдой. Вот уж где земли были дикие и творить можно было что угодно, при условии, что пограничники не видят, а эйнальдские пограничники за весьма умеренную плату могли никогда и ничего не видеть.

Каниан доподлинно знал, что Эйнальд потихоньку приторговывал с Эфэлом некоторыми калладскими товарами, которые кесария на всем континенте продавала только Кэлдиру и весьма ограниченно — Эйнальду. Рэду и Виарэ окончательно обнаглевшие и имевшие своеобразный взгляд на политическую географию калладцы, видимо, считали своими, и им вообще поставляли некоторые виды медицинских товаров и оружия на добровольных началах.

В общем, все сложности политэкономии его сейчас беспокоили мало. После трех дней поездки начался рецидив тифа. В принципе, ничего необычного — такой неудачей мог похвастаться каждый десятый из тех, кто при первой волне Создателю душу не отдал, а на тот свет отправлялась примерно половина заболевших. Каниан только помнил, как карета сперва подскакивала на ухабах, а потом вдруг стала не столько трястись, сколько раскачиваться, как лодка на волнах. Коснуться лба он не мог, поскольку ему связали руки, но и без этого понял, что начинается жар, а все кости разом заломили. В принципе, не в интересах Каниана было как-то сигнализировать о своем самочувствии, поскольку общаться с эфэлскими умельцами ему не хотелось решительно. Поэтому он закрыл глаза и как провалился.

Второй раз прошел сравнительно легче, и предстать перед Создателям Каниану снова не удалось — видимо, у того не входило в планы беседовать с зарвавшимся эфэлским стрелком, посягнувшим на помазанника божьего, причем вполне успешно. На этот раз Каниан отлеживался не на конспиративной квартире, а в какой-то гостинице, и заходил к нему только зашуганный доктор, бормочущий что-то на рэдди, да все те же молодчики с военной выправкой. Из этого Каниан сделал вывод, что его все-таки решили переправить в Эфэл не через Эйнальд, а через Рэду, сделав крюк. За каким бесом им понадобились такие сложности, он не знал и знать особенно не хотел. Один раз ему удалось шепотом переброситься с доктором парой слов, и тот сообщил, что за окном первое ноября, то есть прошло почти два месяца с момента, как представители эфэлской власти его догнали.

Каниан отлеживался еще две недели, пока врач окончательно не заявил, что опасности нет и поездку в комфортных условиях он выдержит. «Особые поручения» кривились, метали на Иргендвинда выразительные взгляды и, выслушав требования к тому, что такое «комфортные условия» в данном случае, посетовали, что не пристрелили человека, доставляющего такие проблемы, сразу. Каниан заверил их, что они все еще располагают такой приятной возможностью, но те эфэлскими дворянчиками с зашкаливающим гонором не были и на провокацию не поддались.

Его в очередной раз сунули в карету с зашторенными окнами — на этот раз все щели законопатили и нигде не дуло — и колеса снова покатились по разбитым рэдским дорогам. Пока Каниана вели к транспорту, он успел заметить две вещи. Во-первых, то, что отразилось в мутноватом гостиничном зеркале, мимо которого его вели, было мало похоже на человека вообще и на Каниана Иргендвинда в частности. Вряд ли его кто-то узнал бы в Эфэле, просто потому что он сам себя не узнал бы, если бы не понимал, что смотрит в зеркало, а оттуда на него смотрит бритый почти наголо упырь. Только фамильные уши и остались в своем изначальном виде. Но, в общем, его не на балах с дамами любезничать везли, поэтому это не могло считаться проблемой.

Проблема заключалась во втором его наблюдении. Карету украшали рэдские дипломатические номера. Либо связи агентуры Эфэла и Рэды оказались теснее, чем принято думать, либо эфэлские «особые поручения» были или уж совсем особые, или не совсем эфэлские. Двое ехали с ним в самой карете, третий — сначала вроде бы с возницей, а потом и вовсе куда-то пропал. В конце концов, Каниан решился:

— С кем меня везут разговаривать?

— Пасть закрой, пока не простудился. Еще раз — и мы тебя закопаем под первой же елкой, причем живьем. Надоел.

— Кто сейчас правит Эфэлом? — рискнул Каниан. Этот вопрос интриговал его существенно больше собственной судьбы. Хотя бы потому, что там интрига сохранялась.

— А вот об этом тебе, выблядок, следовало подумать до того, как стрелять.

Каниан не то чтобы имел что-то против монархии в целом. Он устранял не монархию, а конкретного монарха и его наследника. Такого же наследника, может, чуть более сговорчивого и чуть менее умного, можно было достать из какого-нибудь чулана, в конце концов, у Асвельда имелся дядя, а у дяди — выводок детишек от пяти до тридцати пяти. Уж кого-нибудь регентский совет мог и подобрать.

— И все же?

— Сказать ему что ли?

— Да скажи, что уж там.

— Бунт у нас был, придурок. Был бунт, а будет революция. Если главного козла отпущения прилюдно не повесить.

— Того, который застрелил доброго короля на калладские деньги, надо думать?

— Того, который удрал с казной…

— … с которой на самом деле удрал кто-то из регентского совета? Как-то затруднительно спереть казну, будучи на колокольне в другом конце города.

— А это уже не твоего ума дело. Вопросы остались?

— А найти другого парня и сделать ему нужную татуировку не легче было?

— Значит, не было. Закрой рот, пока мы тебе кляп не сунули, и думай хорошенько, вспоминай.

— Про ретроградную амнезию после тифа не слыхали? — фыркнул Каниан.

«Особые поручения» переглянулись:

— Слыхали. Скополамину[1] такие мелочи не мешают. Не слыхал?

Жандармы снова приехали утром. Он снова спровадил их восвояси, предварительно вызвав из дома Элейну и объяснив ей природу недоразумения — конечно, без подробностей. Просто чтобы она поняла, что они с Маргери в полной безопасности. Еще одна неделя как в раю, только в этом раю календарь днем шел назад, а ночью намертво вставал на двадцать девятом сентября. Видимо, таким он и остался в доме, когда Элейну и Маргери забрали в той реальности, которая существовала где-то, кроме его сознания.

Через неделю Элейна снова стала тереть пол, причитать «мы хорошие подданные» и украдкой бросать на мага какие-то нечеловеческие взгляды. Не холодные, не злые, не пустые, но очень страшные. Койаниссу потребовалось какое-то время, чтобы понять: просто с лица жены на него смотрят его собственные глаза, а это выглядело хуже любого кошмара. На десятый день она влепила Маргери затрещину, заорав, что та все равно не увидит никаких лесов, кроме лагеря «Тихий лес» и нечего протирать юбку над атласами. Маргери всхлипнула и спряталась за Койаниссом.

Маг был бы рад ей помочь, но помочь ей было нельзя, как нельзя помочь никому в этом доме. Он уже успел убедиться, что на ночь Элейна уходит за зеркало в уборной, Маргери — в шкаф, а он, по всей видимости, остается по эту сторону, если у зеркал здесь вообще имелась «эта» сторона.