Время Вьюги. Трилогия (СИ) - "Кулак Петрович И Ада" - Страница 311

Именно в этот момент Витольд почему-то почувствовал, что теперь он несет ответственность за сестру, за эту милую, воспитанную, добрую и чуть наивную — наверное, из-за возраста — барышню, за три мешка ее благородства, все ее глупости, мечты, планы и не совсем определенное теперь будущее. Эта мысль была как удар, почти как физическая затрещина. Во всяком случае, в голове резко прояснилось. Он вдруг понял, что теперь он — старший в семье и от того, насколько разумно он себя поведет, теперь будет зависеть не только его собственная дурная жизнь, но и жизнь Кристабел. А он даже не знал, как своей распорядиться. К двадцати семи годам за плечами он имел с две дюжины любовных историй разного эмоционального накала, но примерно одинакового финала, десяток дуэлей, с пяток верных друзей, службу, которую в принципе любил, но которая уж точно являлась его предназначением, деньги, которые были и как бы его, и все же не его, ну и будущее, ради благополучия которого раньше палец о палец не требовалось ударить, и больше ничего. Ну, еще существовала синеглазая женщина, которая не верила в любовь или просто не хотела слышать именно о нем, вежливая такая, достойная, в высшей степени порядочная, очень красивая и холодная, как морозный узор на стекле. Госпожа Стужа из рэдских сказок.

Идеальная графиня Маэрлинг. Может, она и не принесла бы ему неземного счастья, о котором люди грезят, но такая бы позаботилась о том, чтобы Кристабел не пришлось ездить третьим классом, когда пришлось бы срочно выручать бестолкового брата. Вряд ли Зондэр бы его полюбила — вряд ли такие вообще любят — но мужем он бы ей стал хорошим. А она была бы наилучшим возможным портретом в семейной хронике и, наверное, безупречной женой. Зондэр вообще отличалась некоторой каменной безупречностью — как ограненный бриллиант. Это в ней и притягивало, и отталкивало…

— О чем ты задумался? Витольд?

«Как ни удивительно, о бабе», — как можно более цинично подумал он. За циничными мыслями оказалось удобно прятаться от панических.

— Ни о чем таком. Крис, ты ужасно уставшей выглядишь. Иди спать.

— Но…

— Все утром.

— Витольд…

— Я же сказал, все утром. Я до утра не повешусь и в барда… и никуда не пойду. Я отпустил слуг еще вчера, так что кровать разберу сам. Камин затопить?

— Не нужно. Витольд. Мама и папа на нас смотрят. Нам теперь нужно все делать так, чтобы им стыдно не было, понимаешь?

— Это тебе клирик сказал? С каких пор ты спуталась с этими стервятниками?

— Это сказала бабушка. Еще она сказала, что у нас все получится.

— А как именно получится — это она не сказала?

— Витольд. Я плачу, а ты больше злишься. Злишься, а не грустишь. Это, наверное, хорошо, ты же мужчина, но… Постарайся не злиться так, Витольд, пожалуйста, я тебя не узнаю.

«Вашего отца освежевали, как свинью, чтобы скрыть следы пыток. Милинду повесили на люстре… опознали ее по остаткам платья»…

— Привыкай, — выдавил Витольд. — Сдохло наше детство, пора расплетать бантики и выкидывать на свалку деревянных лошадок.

Кристабел долго смотрела на него спокойными, ясными темно-голубыми, как у матери глазами, а потом молча покачала головой, словно отрицая какую-то услышанную ей вещь. Подчеркнуто степенно пошла к лестнице, придержав юбку, подол которой еще хранил следы пыли.

— Хорошо, я поняла тебя, расплетаем бантики. Я займусь похоронами.

— Я справлюсь сам.

— Я хочу позаботиться о том, чтобы все было сделано по-человечески. Надеюсь, Милинду похоронят на нашем фамильном кладбище?

Витольд почувствовал холодную, его самого удивившую злость. Милая барышня-институтка приехала к непутевому братцу, наставить его на путь истинный и попутно не дать в обиду нежно любимую мачеху.

— Могила рядом с отцом уже занята. Нашей матерью, если ты вдруг ее помнишь.

Губы Кристабел дернулись, уголки поехали вниз.

— Не думаю, что мама будет лепить папе пощечины в раю.

— Эта женщина не будет лежать рядом с моей матерью.

— Ее звали Милинда! Ми-лин-да! У нее было имя, она любила папу.

— Я сказал.

«Эту женщину не звали Милинда, ее звали как-то иначе, она болела порфирией, она втянула отца в какие-то дела, из-за которых их обоих в конце концов и убили. И как я должен ее после этого любить?»

Витольд сознательно подогревал собственную злость. Так он, во всяком случае, чувствовал себя более живым, чем пару часов назад, когда винил во всем не Милинду, а себя. Он всего лишь выполнял свой долг, когда готовился останавливать толпу на площади и не мог быть с ними в особняке, а она скрывала что-то такое, за что убили и ее, и отца.

— Они состояли в законном браке!

— Мне надоело повторять, там есть место только для одной могилы. Милинду похоронят чуть дальше, не за оградой, не волнуйся.

— Витольд, ты несправедлив сейчас.

— Я старший и я решаю.

Лицо Кристабел застыло:

— Да, конечно. Ты старший — решай. Ты теперь старший и можешь поступать ровно так, как тебе нравится. Любовь, или правда, или справедливость, или чужая боль — такие вещи ведь уже не играют никакой роли. Милинду ты никогда не любил.

— Просто любовь не каждого человека можно приобрести за тряпки!

Витольд прекрасно понимал, что говорит глупость и глупость жестокую, и вообще-то он Милинду, наверное, все же любил, просто как-то сильно по-своему. Но остановиться уже не мог.

— Скажи «за шляпки и тряпки», так будет вернее, — поджала губы Кристабел. — Беру свои слова назад, Витольд. Ты не Милинду не любил. Ты вообще никогда и никого кроме себя не любил.

— Да мне, пожалуй, стоило бы у тебя поучиться!

Кристабел окатила его презрительным взглядом с вершины лестницы:

— Да, пожалуй. Через семь месяцев у тебя будет племянник. Его аист принесет.

— Что?!

— Что слышал. Но аист пока улетел и, к тому же, повенчан с другой аистихой. Знаешь, Витольд, аисты летают, а женщинам как-то с этим надо жить. Сомневаюсь, что ты помнишь своих великих любовей по три за месяц по именам, а у меня будет ребенок и аборта я не сделаю, скорее от титула откажусь, раз уж ты такой сторонник светских приличий! Не волнуйся, у меня хватит ума или сменить имя, или очень надолго уехать в провинцию. Никаких проблем я тебе не доставлю. Можешь поучиться у меня любить. А Милинду ты похоронишь рядом с отцом, по другую сторону от мамы. Расширите ограду, в конце концов.

Витольд стоял, как придавленный этой новостью. Если бы Милинда осталась жива, она подсказала бы какое-то решение. Обращаться с таким вопросом к бабушке точно не стоило — вот уж тут инфаркт был бы практически гарантирован.

— Крис, ты ведь пошутила?

— Нет. А ты похоронишь их, как я сказала. Ты же не хочешь, чтобы эта история попала в газеты.

— Тебя просто выполощут в грязи, — пробормотал Витольд.

Кристабел пожала плечами:

— А мне что? Ты старший, там будет твоя фамилия.

И исчезла в коридоре второго этажа.

Витольд опустился в кресло, щедро плеснул себе коньяка и задумался. Думал бокала три. А к полуночи решился.

Сказать, что Зондэр пребывала в отвратительном настроении, значило не сказать ничего. Она уже четвертый день безвылазно сидела в своей квартире, передвигаясь по ней исключительно с тростью, и, кроме доктора, визитом за это время ее почтила только Магда. Магда была в своем духе и, конечно, пересказала события на набережной, о которых Зондэр уже знала из газет. Психопатка, едва не отстрелившая ей ступню, внезапно оказалась благородной и святой только потому, что поймала шальную пулю. Вот уж воистину показатель профессионализма для офицера.

Магда, конечно, задеть Зондэр не хотела. Она принесла шоколад, шум, новости. Оказывается, газеты неточны, и нет, Ингрейна не умерла, ей сделали очень долгую и сложную операцию, Маэрлинг даже сказал, что она разговаривала после нее. И вот тут Зондэр сама поразилась, насколько ее вывело из себя упоминание Маэрлинга в таком контексте. С Ингрейной он, значит, в госпитале сидел, а к ней зайти времени не нашел. Она быстро перевела тему и вроде бы даже мило поболтала с Магдой — у той хватило то ли доброты, то ли ума не упоминать, что поведение Зондэр в момент получения приказа безупречным не выглядело. Версия осталась прежней, ровно той, что озвучил Витольд, еще в тот проклятый день оттащивший ее в госпиталь — Зондэр забыла поставить пистолет на предохранитель. Витольд предлагал сказать, что на предохранитель пистолет забыл поставить он, но Зондэр отказалась, понимая, что разбирательство ей нужно в последнюю очередь.