Время Вьюги. Трилогия (СИ) - "Кулак Петрович И Ада" - Страница 303

— Меня никто не подставлял, я пошла туда по доброй воле и в ясном уме, если мое обычное состояние ума можно так назвать. А про то, что будет бунт, заранее знал генерал Вейзер. Откуда — спросите его сами.

— Боюсь вас расстроить, но некромантия существует только в студенческих песенках. Никто не может говорить с мертвыми. А генерал Вейзер мертв.

— Поделом ублюдку. Вряд ли я с ним разминусь надолго, но это очко в мою пользу. Надеюсь, ему было больно.

Парень хмыкнул:

— Да сбудутся все ваши надежды. Кроме Вейзера кто-то знал?

— Еще один мужчина, но я не видела лица, и он почти не говорил.

— Фигуру? Вы бы смогли его опознать на фотографии?

— Нет.

— А по голосу? По манере говорить?

— Я, по-вашему, филером на полставки прирабатывала? Врагов государства внутри государства должно ловить Третье Отделение. Я вроде как должна колошматить их за его пределами.

— Вы всегда такая честная?

— Да.

Парень поднялся и подкинул яблоко. Оно бодро покатилось по снегу к белой завесе. Следа на снегу от него тоже не оставалось.

— Я бы хотел вам помочь, но не могу.

— Не расстраивайтесь, это распространенный случай, — в сердцах бросила Ингихильд.

— Если бы я располагал такой возможностью, я бы в вас влюбился за один ваш неподражаемый сарказм, — безо всякого вызова ответил он.

— Вроде как меня сейчас резали и штопали, так что это я никакими возможностями не располагаю, а вы делайте что хотите.

Маг усмехнулся:

— У меня такие же шансы помочь вам выкарабкаться, как у вас, например, сделать кому-то сложную полостную операцию, а у балерины — провести фортификационные работы. Есть такая вещь, как специализация и от этого никуда не денешься. Универсалов очень мало, и они не подходят для сложных случаев.

— Да я вас вроде ни о чем и не прошу.

— Я заметил, что просьбы — не ваш конек. Но ладно, уговорили. Жизнь я вам спасти не могу — это просто не мой профиль. Вообще. Но загадывайте любое другое желание. Ограничения два: я не воскрешаю мертвых и не убиваю живых без приказа, подписанного прямым начальством. Ну, и никого не лечу, если только речь не идет о снятии похмельного синдрома — это каждый калладец умеет. А так — что хотите. Считайте, вы ехали по Сеали и вам попался джинн в бутылке.

Ингрейна с подозрением поглядела на вероятностника. С одной стороны, приятного впечатления он, прямо сказать, не производил. С другой — говорил разумные вещи. А с третьей — ему даже не требовалось что-то делать, чтобы ее убить, достаточно просто уйти в метель вслед за яблоком. Вряд ли его интересовали ее надежды, мечты и планы на будущее, которого уже почти что не существовало.

— Я хочу иметь детей.

Маг поднял бровь.

— Это все?

— Это больше, чем все.

— Хорошо. Если вы выживете, у вас будут дети, — просто пообещал парень. Таким тоном можно было пообещать заварить чай или пригласить на партию в вист. Но у Ингрейны радостно встрепенулось сердце.

— Мальчик и девочка? — с надеждой спросила она. Ее сейчас даже не беспокоило, что все это ей снится под морфием и, возможно, разноглазый маг — такой же бред ее сознания, как и встреча с прошлым двадцатилетней давности.

— Семь мальчиков и десять девочек, — ни мгновения не колеблясь, ответил маг.

— Как… А, у нас, наверное, не будет общей крови?

Он уже быстро шел к белой стене, за которую закатилось яблоко.

— Вот уж как раз кровь у вас будет общая. И, если вы не справитесь, она еще и прольется в один день. Живите сто лет, Ингрейна Ингихильд.

К палате, где полковник отдыхала после операции, Витольд прорывался чуть ли не с кулаками. Он, конечно, не приходился ей родственником, ну так у нее вообще не имелось родственников, не умирать же ей из-за этого было в гордом одиночестве, но нет, идиотка-дежурная просто не могла понять этой простейшей вещи и взяток тоже не брала. В итоге Витольд обругал конченную дуру самыми грубыми словами — до чего в отношении женщин почти никогда не опускался — и бросился разыскивать Ингрейну по больнице на свой страх и риск. Магда велела ему ждать в холле, но он и так ждал там часов восемь, от такого можно легко умом тронуться.

Фортуна, так некрасиво усмехнувшаяся днем, отчего-то решила сменить гнев на милость, и Витольд почти сразу налетел на хирурга, которому они с капитаном Глиром сдали Ингрейну с рук на руки, как только домчались. Хирург, серый от усталости, медленно шел по коридору. За ним держалась девушка в заляпанном кровью переднике.

На лице мужчины, заметившего Маэрлинга, ни малейшего энтузиазма не отразилось. Он, похоже, был готов свернуть на первом же повороте, лишь бы не отвечать на вопросы. В другой ситуации Витольд бы его понял, но сейчас он не хотел понимать решительно ничего, а потому прибавил шагу, старательно улыбаясь молоденькой сестричке. Сейчас потенциальным союзником могла стать она.

— Барышня, вы будете самой богатой невестой столицы! — с ходу заявил Витольд, когда до пары осталось еще шагов десять. — Сударь, я сделаю любое пожертвование — слышите?! — любое, сколько скажете, но спасите ее!

Симпатичное личико сестры скорбно вытянулось. Она одернула окровавленный передник и опустила глаза. Хирург оказался честнее:

— Можете озолотить кого вам угодно, господин лейтенант, но с такими ранениями не выживают. Я уже говорил госпоже Карвэн, что шансы ничтожно малы, и не хотел бы этого повторять.

— Но она полковник! Если вызвать еще вероятностников… Можно же что-то сделать…

Врач хмуро вытер очки о полы халата.

— Мне ассистировали два вероятностника, поэтому она еще дышит. Она за этой дверью. Что вы от меня хотите услышать? Мы сделали все, что в человеческих силах, поэтому она будет умирать еще дня три. Не знаю, насколько вам от этого легче…

— Должен быть какой-то способ!

— Витольд, не кричи, — из-за угла вышла взъерошенная, мрачная и разве чуть более бледная, чем обычно, Магда Карвэн. — Господин Гауф дело говорит. После ранений в живот — тем более из винтовки — не выживают.

Витольд это прекрасно понимал. Но от этого ему не меньше хотелось разбить морды всем в пределах видимости, может, сделав исключение только для молоденькой сестрички и Магды. Его тошнило от их правоты и еще больше от того, что он эту правоту признавал. Тошнило от вони лекарств и трудно определимого словами запаха больницы. Тошнило от того, что за окном ярко светило утреннее солнце, бросая на выдраенный пол коридора ослепительные квадраты, в которых тот сверкал как натертый к празднику паркет бальной залы. Тошнило от вида белой двери, за которой лежала и умирала Ингрейна, и ей все — включая его — могли и должны были помочь, но так и не помогли. Маэрлинг только сегодня узнал, что ей, оказывается, исполнилось только тридцать два года, что она на три недели младше Зондэр и что родственников у нее нет даже на Архипелаге. Тошнило от собачьей жизни, где люди выходят против толпы и останавливают ее на чистой воле, которая каким-то чудом сдерживает превосходящую силу, а потом из окна вроде как обыкновенного городского дома кто-то стреляет из армейской винтовки, и удирает, и его не удается поймать, и ни одного сраного мага в пределах досягаемости…

А если бы Наклз ему помог, Ингрейна знала бы о выстреле, или стрелок бы промазал, или крыша бы рухнула ублюдку на голову. Достаточно было просто посмотреть, но нет — маг не счел нужным пошевелить своей драгоценной задницей, или своими мозгами, или чем там эти ударенные на голову вероятностники шевелят, когда работают. А результат на лицо — награда посмертно.

Ингрейну резали и зашивали восемь часов к ряду только для того, чтобы она промучилась на несколько дней дольше. Воистину, вся польза медицины налицо.

— Мразь, — выругался Маэрлинг. Его слова относились не конкретно к кому-то, а к реальности вокруг. Он сказал бы грубее, но сестричка все-таки была совсем молодая и, наверное, ей не следовало знать, что жизнь мало отличается от поганого бардака.